Несгибаемый граф-3 - Александр Яманов

я так просидел. В голове — никаких мыслей. Вернее, они есть, но какие-то рваные, нестройные. Рядом мёртвая Анна. Кто выдумал бред, что человек бывает красивым после смерти? Наверное, моральный урод, не знавший горя от потери родного человека. Нет ничего красивого в мертвеце.

Поняв, что больше так продолжаться не может, я вышел из спальни. Зачем рвать себе душу? Она уже заледенела. Да и не нужны эти переживания, выставленные напоказ.

В малой зале собрались наиболее близкие мне люди. Пусть некоторые из них крепостные, как Вороблёвский или старая служанка Авдотья. Но они мои домочадцы, всегда находящиеся рядом.

Ко мне бросилась Аксинья, обняла и тихо заплакала. Всем тяжело. Я просто не знаю ни одного обитателя Кускова, кто не любил Анну. Тем более это её сестрёнка, пусть и неродная. Грустно вздохнув, я начал гладить растрёпанные волосы девочки. Мне бы сейчас самому не расплакаться. Надо что-то делать и говорить.

Смотрю на восковые лица и красные глаза домочадцев. Им тоже нелегко.

— Где сын?

Чубаров переглянулся с Вороблёвским, ответил осторожно:

— В малой голубой комнате, Ваше сиятельство. Кормилицы при нём, две. Доктор велел тепло держать и тревожить поменьше. Мальчик… — он запнулся, — мальчик слабый. Ведь раньше срока родился.

Я кивнул, аккуратно отстранил всхлипывающую Ксюшу и вышел в коридор. Судя по раздающимся сзади шагам, вся толпа последовала за мной. Нужная комната рядом. Анна выбирала обои для детской сама. Их привезли из Франции. Она остановилась на голубых с белыми цветочками.

В детской оказалось жарко. Печь топили, не жалея дров, воздух стоял тяжёлый, сухой. Пахло потом и влажными тряпками. Две кормилицы сидели у колыбели — дородные бабы в чистых передниках, с крутыми грудями и усталыми лицами. Увидев меня, они засуетились, начали кланяться. Я махнул им рукой, подошёл к кроватке и наклонился.

Мальчик был маленьким. Гораздо меньше, чем положено. Ещё красный, сморщенный, с прозрачной кожицей, сквозь которую просвечивали синие ниточки вен. Веки плотно сжаты, кулачки сжаты, губы тонкие-тонкие. Он часто дышал, и этот звук был единственным, что доказывало: он живой. Я смотрел на сына и не знал, что чувствовать. Рядом, в этой колыбели, было что-то родное, своё. Но в соседней комнате лежала холодная Анна, которая этого мальчика никогда не увидит. А ещё он стал причиной её смерти.

Так, прочь глупые мысли! Не хватало ещё договориться до откровенного бреда! Это мой сын и продолжение Анны!

Я постоял так минуту, другую. Потом развернулся и вышел. В коридоре спросил у Вороблёвского, который стоял у двери, не зная, куда деть руки. Ему-то чего нервничать?

— Что сказал доктор?

— Велел тепло держать. И давать мальчику… — дворецкий замялся, подбирая слово, — женское молоко, как можно чаще. И больше ничего.

— Ничего? — переспросил я. — То есть никакого лечения? Никаких средств?

— Никаких, Ваше сиятельство. Доктор сказал: только молоко и тепло. Всё остальное — в руках Божьих.

Я остановился, прислонился к стене и закрыл глаза. В руках Божьих. Тех же самых, которые забрали Анну? Открыл глаза, посмотрел на Вороблёвского и начал тихо отдавать приказы.

— Слушай меня внимательно. В детской должно быть тепло, но не душно. Два-три раза в день открывать окно — на десять минут, не больше. Необходимо проветривать помещение. В это время ребёнка надо выносить в соседнюю комнату. Пелёнки менять каждый раз, как только он опорожнится или вспотеет. Кормилицы должны мыться каждый день в бане, руки постоянно протирать раствором и пить больше чистой воды. Никакой браги или настоек, за их здоровьем следить и хорошо кормить. А лучше подбери служанку из толковых, пусть постоянно находится рядом с сыном. Два раза в день мальчика надо обтирать тёплой водой с настоем череды. Я приказал заранее приготовить эту траву. Если я забыл, то сообщу позже. Всё понял?

Василий слушал, открыв рот, кивал торопливо, хотя многие слова для него стали откровением. Какая череда? Какое проветривание? Ведь врач ничего такого не велел. С этим медицинским субъектом мы ещё разберёмся! Чую, что он здесь напортачил! Как можно просто отдать семимесячного младенца двум кормилицам? Управляющие тоже хороши! Но это уже мой недосмотр. Слишком понадеялся, что Амбодик успеет вернуться и всё будет хорошо.

— Всё понял, Ваше сиятельство, — зачастил Вороблёвский. — Сделаем тотчас. Только доктор говорил, что главное — покой. Нельзя тревожить ребёнка и шуметь.

Так это само собой разумеющееся. Послал бог этого коновала. Понимаю, что начинаю беситься, поэтому делаю несколько дыхательных упражнений для успокоения.

— Где этот доктор? Там же, в малой зале?

— Точно, Ваше сиятельство. Ждёт вашего решения.

Вишневский сидел там же в кресле, бледный, с подрагивающими руками. Увидев меня, он вскочил и спрятал дрожащие ладони за спину. Только я успел обратить внимание на тонкую тёмную полоску под ногтями. Сука! Спокойствие улетучилось вмиг. Грязные руки могут быть у крестьянина или конюха. Но это недопустимо для повара и тем более врача. Я ведь уже устал писать о гигиене в газете. Скоро люди начнут трястись от упоминания необходимости мыть руки и выращивать картошку. Вот такой у меня бзик.

— Рассказывайте, Дмитрий, — стараюсь выдерживать ровный тон.

— Ваше сиятельство, я всё делал, как учили. Наблюдал за Анной Ивановной, чтобы она гуляла на свежем воздухе и правильно питалась. Но ей внезапно стало плохо, а затем начались схватки. Они продолжались половину суток, потом случились роды. Далее было обильное кровотечение, которое я пытался остановить. Но ничего не помогло. Началась горячка, продлившаяся более двух дней. И так получилось…

— Какие процедуры вы ещё проводили?

— Я вручную отделил плаценту, как того просил доктор Амбодик-Максимович. Именно она могла стать причиной воспаления и жара, — с небольшим запозданием ответил Вишневский. — Также я обработал раны раствором, оставленным именно для этого случая. Но…

Ну, хоть так. Чего там с плацентой, не знаю. А вот раствор для обработки ран осенью привезли из Швеции. Оказывается, его недавно получил знакомый Горюшкова — Вильгельм Шееле. Тот интересовался статьями ван дер Хека и дю Пре. Потом всплыл Степан. Так и завязалась переписка между моими учёными.

Когда я понял, о чём речь, то сразу затребовал революционный для этого времени раствор. Ведь антисептик — это не только средство от отравления. Препарат помогает при ожогах и лечении ран. По крайней мере, Амбодик и Ян быстро провели исследования, предложив использовать его в том числе для борьбы с родильной горячкой, от которой массово умирали женщины.

Только