Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

с Архипом подгоняли. Та же самая форсунка. Только тут два котла в ряд стоят, и маховик на валу уравновешивает ход. Я же это своими руками крутил! Оно работает, батя. Радиатор поставим вперед, на него лопасть, вот ветерком и станет само себя студить.

Ефим отмахнулся от сына, словно от назойливой мухи. Упрямство зрелого ремесленника вступило в конфликт с агрессивной новизной. Он поднялся с табурета, скрестил руки на груди, запачкав рубаху сажей с рукавов.

— Пар — он понятный. Он предсказуемый, — уперто сказал Ефим, глядя мне прямо в глаза. — Двадцать годов я машины строю. Я знаю, как клапан сипит, когда лишнее прет. А этот твой зверь — балованный. То впрыск ему ранний, то помпа худая. В цеху он у тебя к полу прикручен, а на рельсах-то запрыгает! Тут точность нужна ака у часовщика, а мы зубилом машем.

Назревал концептуальный тупик. Напор фактов разбивался о страх перед неизвестным механизмом. И тут вмешалась Аня. Она бесшумно обошла верстак и легла грудью на край стола. Из кармана полушубка извлекла свернутый тетрадный лист и расправила его прямо поверх моего чертежа мотора. Столбики аккуратных, бисерных цифр.

— Ефим Алексеевич, посмотрите на издержки, — она произнесла мягко, но с безапелляционной стальной ноткой. — Паровоз тащит за собой вагонетки. Гора угля и минимальный запас воды. Ваш состав весит вдвое больше полезного груза, который он может сдвинуть. А теперь посмотрите сюда.

Аня изящным пальчиком в перчатке подчеркнула нижнюю строку.

— Дизельный локомотив несет на раме бак солярки размером с обычную бочку. Выигрыш в массе — три тонны. Три убранные тонны с платформы, Ефим Алексеевич. На вашей узкоколейке это ровно та самая разница между «состав едет» и «состав ломает рельсы пополам».

Аргумент оказался сокрушительным. Физику невозможно было переспорить. Ефим стянул с головы засаленный картуз, обнажив клочковатую седину, и яростно почесал затылок. Он переводил взгляд с сухих цифр Ани на сияющие глаза сына, а затем на мой невозмутимый фасад. Шумное эхо чужих молотов заполняло долгую паузу. Мастер скрипнул зубами, признавая поражение.

— Ладно, Андрей Петрович. Убедил, будь ты неладен со своими цифрами, — проворчал Ефим, но в глазах его зажегся знакомый азартный блеск. Он хлопнул картузом по колену. — Только уговор такой: если эта чумная штука посреди тайги на перегоне встанет, я самолично к тебе приду. И заставлю тебя толкать её руками прямо до станции. Услышал?

Я рассмеялся, отмахнувшись от угрозы. Напряжение лопнуло, как перетянутая струна. Мирон моментально сгреб с соседнего стола кусок мела и подлетел к огромной аспидной доске у стены. Он начал яростно штриховать новые контуры. Исчез пузатый, давящий силуэт парового котла. Мелом вырисовывалась прямоугольная, заниженная машина. Двигатель по центру для идеальной развесовки. Передача карданным валом на заднюю ось. Кабина машиниста сдвигалась вперед для обзора, а бак с горючим монтировался на корме. Это выглядело дерзко, хищно и современно. Локомотив будущего.

Я подошел к доске, стирая рукавом лишнюю линию на крыше кабины.

— Сроки такие, мужики, — я обернулся к Черепановым. — К середине-концу лета мне нужен первый рабочий образец. Пусть без обшивки, пусть страшный, но чтобы двигался сам. К осени планируем пробный прогон по путям Невьянск-Тагил с прицепными вагонетками.

Ефим лишь ухмыльнулся в усы, принимая вызов. Для них такие сроки означали жизнь на заводе, еду у горна и сон на стружке. Но я знал эту породу людей — дай им задачу, недостижимую для остальных, и они перевернут мир, чтобы доказать свою состоятельность.

Когда мы с Аней уже направлялись к дверям, собираясь покинуть ангар, Ефим окликнул меня. Он подошел вплотную, шагнув в тень массивов инструментального шкафа, чтобы нас не услышал копошащийся в болтах Мирон. Мастер протянул руку. Его пальцы сжали мое запястье жестко, до хруста сухожилий.

Он посмотрел на меня исподлобья. Взгляд был пронзительным и странно спокойным.

— Ты нам с сыном вольную выправил, Андрей Петрович, — он очень тихо произнес, почти шепотом. — Сынка моего научил железо понимать так, как я за всю жизнь не смог. А теперь еще и паровоз, дело всей моей жизни, помогаешь сделать.

Ефим отпустил мою руку и слегка улыбнулся. Заскорузлая ладонь легла мне на плечо.

— Спасибо тебе за это. Я костьми лягу, но сделаю то, что просишь. Потому что своими глазами вижу: твоя штука лучше, чем-то, что мы с Мироном задумали. А настоящий ремесленник, барин, завсегда должен делать только самое лучшее, на что способен. Иначе грош ему цена около наковальни.

* * *

Грохот прокатного стана закладывал уши, вибрируя где-то под ребрами и отдаваясь ритмичной дрожью в подошвах сапог. Жар в цеху стоял адский, пересушивая гортань с каждым вдохом. Я стоял всего в паре шагов от огромных, вращающихся с истошным лязгом вальцов, щурясь от снопов ослепительных искр. Процесс шел в две смены, без остановок и выходных. Раскаленная добела стальная болванка с шипением втягивалась в зев агрегата, чтобы через мгновение выплюнуться с другой стороны длинной, полыхающей полосой.

— Давай, давай, тяни её, родимую! — хрипло орал обмотанный мокрой тряпкой мастер, орудуя длинными клещами. Его лицо раскраснелось от температуры, пот заливал глаза, но движения были уверенными.

Мы катали рельсы. Параллельно с возней вокруг дизельного локомотива, заводы в Невьянске и Нижнем Тагиле превратились в один большой конвейер по производству путей сообщения. Профиль, который с грохотом падал на остывочную платформу, выглядел грубовато. В своей прошлой жизни я видел зеркально-гладкие стальные магистрали, отлитые по строжайшим лекалам. Здесь же металл местами имел микроскопические раковины, а кромка не блистала абсолютной симметрией.

Я дождался, пока очередной рельс перестанет светиться алым и приобретет тусклый, серый оттенок. Натянув толстую брезентовую рукавицу, я провел ладонью по еще горячему ребру жесткости. Поверхность шершавая, цепляющая ткань.

— Брак? — напряженно спросил подошедший Кузьмич. Старый доменщик нервно теребил край своего фартука, заглядывая мне в лицо.

— Для Транссиба не годится, Илья Кузьмич, — я усмехнулся, стряхивая окалину с рукавицы. — А для нашей узкоколейки в три с половиной фута — настоящий шедевр. Главное, чтобы микротрещин не было. Загоняй бригаду с керосином, пусть промазывают каждый метр. Если выявит хоть одну паутинку — в переплавку без разговоров.

Кузьмич облегченно выдохнул и махнул рукой подмастерьям. Я лично проверял каждую партию. Идеальная прямолинейность для скоростей девятнадцатого века не требовалась, но лопнувший под нагрузкой металл мог пустить под откос не только первый обоз, но и всю мою индустриальную репутацию.

Спустя несколько