"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Чтобы его не убили, — сухо ответила Кира, глядя в потолок.

Олюва на мгновение прищурилась, приподнялась на локте.

— Кто тронет? Ты? Или твой… — она кивнула в сторону выхода, где-то там, в другом шатре, должен был спать Братислав. — Твой сынок?

— Я никого не трону, — отозвалась Кира с прежней холодной спокойностью. — Я только буду помнить, что теперь у князя два сына. И что в этом мире обычно выживает не самый добрый.

Олюва усмехнулась, усмешка была кривой, но в ней уже не было злобы — только усталость и какая-то тревожная ирония.

— Я рада, что ты это понимаешь. Значит, будешь держаться тише.

— Посмотрим, — ответила Кира, взгляд упрямо не менялся.

Повитуха тяжело выдохнула, досадливо махнула рукой:

— Хватит. Она только родила. Ей сейчас не пререкаться, а дышать.

— Я уйду, — спокойно сказала Кира, глядя на пол. — Моя работа здесь закончилась.

Олюва задержала на ней взгляд, и в её глазах на миг мелькнуло что-то новое — слабый проблеск не то благодарности, не то неожиданного уважения. Может быть, просто удивление: Кира не просила ничего, не ждала награды.

— Эй, — позвала Олюва, когда Кира уже почти добралась до выхода, и голос её прозвучал неуверенно, будто запоздало. — Ты… зачем пришла-то? Могла не приходить. Никто бы слова не сказал.

Кира остановилась, обернулась, задержала взгляд на Олюве.

— Я не для тебя пришла, — ответила она просто, без всякой выдумки. — Для ребёнка.

— Для его сына, — поправила Олюва, голос стал колким.

— И для него тоже, — кивнула Кира, не споря.

Олюва хмыкнула, губы скривились в усталой усмешке.

— Очень… благородно. Прямо как в былинах.

— Нет, — спокойно сказала Кира, — просто я не хочу жить в лагере, где дети умирают из-за чужих обид.

Она развернулась, откинула полог, шагнула наружу.

Сразу ударил ветер — резкий, холодный, с дымком и вкусом надвигающегося снега. Лагерь за её спиной постепенно стихал: где-то слышались обрывки разговоров, смех, переклички, кто-то ещё пересказывал рождение, кто-то уже зевал и устраивался спать.

Кира шагала к своему шатру медленно, будто каждое слово, каждый радостный выкрик «сын княжий!» цеплялся за плечи, ложился тяжёлым грузом. Сердце стучало глухо, под рёбрами — острое ощущение, будто каждый взгляд, каждый крик впечатывался под кожу.

У входа в свой шатёр она на мгновение задержалась, прислушалась к тихому дыханию. Заглянула внутрь — Братислав спал, свернувшись клубком в мехах, уткнувшись лбом в согнутую руку, щека в полоске света от угасающего костра.

Кира опустилась рядом, осторожно пододвинула мальчика к себе, погладила по волосам, чувствуя, как тяжесть уходит, растворяется во мгле.

— Будем жить, — прошептала она ему в волосы, едва слышно. — Как получится. Главное — живыми.

«Теперь я не имею права ошибаться. Ни на шаг».

Вечер в лагере был длинным и тяжёлым. По окраинам гремели щиты, шли тяжёлые голоса, кто-то пел наперебой, кто-то спорил, кто громче всех видел, как малыш появился на свет. Но ближе к центру, где стояли шатры вождей и княжьи кони, шум постепенно стихал, всё становилось настороженным, будто за каждой тенью мог проскользнуть взгляд самого Владимира. Его приближённые ходили быстро, не задерживаясь, и никто не рисковал мешкать рядом без дела.

Кира устроилась у небольшого костра, подальше от веселящихся варягов. Рядом, укутанный в плотный мех, сопел во сне Братислав. Она несколько раз наклонялась, поправляла край одеяла, подоткнув под плечо — ветер становился всё резче, леденил щёки, задувал в ворот. Она смотрела на пламя, слушала, как с краёв лагеря доносится гул, а сама раздумывала, стоит ли вообще идти поздравлять. Всё было понятно: если не придёт — завтра будут шептаться, коситься. Повод найдут все: и Олюва, и Рогнеда, и варяги, и сам Владимир. Тут ничего не прощали — ни холодности, ни страха, ни гордости.

Кира медленно поднялась, стряхнула с плеч одеяло, осмотрелась. Ветер сразу вцепился в платье, коснулся шеи ледяными пальцами, но она быстро пошла к большому шатру, не давая себе времени передумать.

Стража разошлась молча, без взгляда, пропустила её внутрь. В шатре было душно, воздух висел плотным, будто в бане: жар от костра, густой дух мёда, терпкий пот, пролитое вино, и что-то ещё, острое, княжеское. Владимир стоял у стола, кружка ещё тёплая, не допита, разговаривал с Яном, широкоплечим варягом в кольчуге до колен. На столе лежал рог с мёдом, рядом кружились пары — кто-то всё время подливал, перемешивал, наливал.

Кира остановилась на расстоянии пары шагов, не привлекая внимания — и не скрываясь. Просто стояла, чуть в тени, почти у выхода. Владимир увидел её первым. Его лицо дрогнуло: сначала настороженность, потом что-то, похожее на усталое ожидание, и, возможно, едва уловимая тень той давней, грубой ночи, когда она бросила ему в лицо: «ты мне противен».

Он шумно выдохнул, облокотился о стол, затем коротким жестом отослал Яна. Варяг кивнул, двинулся к выходу, оставив их наедине среди густого жара и звона рогов.

— Ты чего тут? — Владимир говорил хрипло, устало, не поднимая глаз. — Тебе бы с сыном сидеть.

— Он спит, — спокойно ответила Кира, стоя прямо. — Я пришла… поздравить.

Владимир хмыкнул, поднял рог, покачал его в руке, не глядя в глаза.

— Поздравить, да? — голос был чуть насмешливый, будто защищался этим. — Ну давай. Поздравляй.

Она шагнула ближе, чтобы слова не затерялись в шуме, смотрела прямо, ровно.

— Поздравляю тебя, Владимир, — сказала Кира без дрожи, без улыбки. — У тебя теперь два сына. Это… важно.

Он вскинул брови, уголки губ чуть дёрнулись.

— «Важно», — передразнил он её голос, легко, будто играя. — Ты как будто чужого поздравляешь.

— Возможно, — сказала Кира спокойно.

Он поставил рог на стол, шумно, будто черту подводил, уставился на неё пристально, с нажимом.

— Говори прямо. Ты же не ради поздравлений пришла, я тебя знаю.

— Прямо? — Кира чуть кивнула. — Хорошо.

Она помолчала, медленно вбирая в себя воздух шатра, собираясь с силами. Потом сказала, не отводя глаз:

— Если бы я могла рожать ещё… я бы тоже от кого-нибудь родила. Не от тебя.

У Владимира на миг застыло лицо. Всё напряжение, что жилo