"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— А что ты хочешь слышать? — голос гонца стал грубее, с каким-то тяжёлым раздражением. — Что он плакал? Что жалел? Не жалел он. Никто там не жалел. Брат мешал — всё.

Кира подошла ближе, вглядывалась в его лицо, искала хоть тень сомнения, хоть что‑то, что говорило бы: не всё так однозначно.

— Ты уверен, что он знал? Уверен, что приказ был?

— Приказ… — усмехнулся гонец, в голосе сталь, — такие вещи не приказывают словами. Достаточно взгляда. Или молчания. Или одного намёка. Блуд с Варяжком всё поняли как надо.

— Как надо? — голос у Киры дрогнул, почти сорвался. — Как надо — это убить князя, который вышел на переговоры?

— А иначе как? — гонец развёл руками, будто оправдывался перед собой, а не перед нею. — Если бы не убили — война бы тянулась, людей бы больше легло. Так хоть быстро.

Кира на секунду закрыла лицо руками — короткий, резкий жест, будто пытается согнать дым от усталого очага, но внутри становилось только темнее.

— Господи…

— Ты зря так, — бросил гонец, голос его был бесстрастен, будто говорил о чужих бедах. — Твой муж теперь великий князь. Киев его. И никто не станет спорить.

— А цена? — Кира убрала руки от лица, на щеках остался след от ладоней. — Ты знаешь цену?

Гонец пожал плечами, взгляд стал равнодушным.

— На Руси цена у всех одна. Кто слабее — тот мёртв.

Кира отвернулась, подошла к окну. Мутный дневной свет разлился по стенам, лёг на подвявшие травы под потолком, коснулся колыбели, где Братислав всё ещё спал, не зная ни о крови, ни о цене, которую только что заплатили за его будущее.

— Он стал братоубийцей, — тихо сказала Кира, голос чуть дрогнул, но прозвучал чётко.

— Да брось ты, — гонец едва усмехнулся, в глазах промелькнула усталость. — Все князья такие. Одни раньше, другие позже.

— Он не был таким, — упрямо ответила Кира, каждое слово будто с трудом вырывалось наружу.

— Был, — гонец смотрел прямо, спокойно, без вызова. — Просто ты не видела. Или не хотела видеть.

Кира сделала шаг в сторону, потом ещё один — медленно, будто каждый раз проверяя, выдержит ли пол под ногами.

— Уходи, — сказала она твёрдо.

— Княгиня, я же…

— Уходи. Сейчас.

Гонец пожал плечами, медленно поднял перчатки с лавки, надел их, не спеша, будто специально задерживал момент, ловил её взгляд.

— Как скажешь. Вести ещё будут — я передам. Сейчас их много. Люди болтают всякое. Говорят, что в Киеве уже готовят место.

— Какое место? — спросила Кира, голос был чужим.

— Для тела Ярополка, — спокойно ответил он. — Чтобы похоронить как князя. Для виду. Чтобы никто не сказал, что его бросили где попало.

Кира с трудом удержалась на ногах, будто внутри всё рушилось.

— Уходи, — повторила она очень тихо.

— Ладно.

Он вышел, не оглядываясь. Дверь за ним захлопнулась с глухим звуком.

В светлице сразу стало так тихо, что воздух будто исчез, опустился тяжёлый колпак.

Кира медленно подошла к колыбели, опустилась на пол, взялась рукой за край, ищя в дереве опору.

«Кем ты стал… что ты сделал… что ещё будешь делать…».

Она смотрела на сына, на его крохотные пальцы, спокойное дыхание, и понимала: это уже не просто война. Это начало чего-то такого, что разрушит всех вокруг, кого она когда‑либо любила.

Но Кира сидела молча. Потому что теперь в её голосе не осталось ничего, что могло бы прозвучать вслух.

Кира долго сидела на полу у колыбели, опершись спиной о стену, склонив голову так низко, что подбородок почти касался груди. Ноги давно затекли, в ступнях будто затаилась сталь, жгучая, неподатливая. Она с усилием шевелила пальцами ног, подол рубахи смят под коленями, холод проникал сквозь тонкую ткань, но подниматься не спешила — в комнате стояла густая тишина, наполненная тяжёлым дыханием ребёнка.

Братислав проснулся неожиданно: сжал кулачки и тёр ими глаза, фыркнул носом, вытянул к ней руки — в этом движении было что-то беззащитное, настойчивое. Кира потянулась, осторожно подхватила сына, прижала к груди, ощутила, как его тёплые, едва влажные пальцы вцепились в ткань рубахи. Тело малыша было тёплым, в нём ещё держался дух сна, пахло кисловатым молоком и чем-то упрямо детским, липким, настоящим.

В углу комнаты потрескивала лучина — свет её прыгал по стенам, цеплялся за узоры трещин в дереве, вырывал из темноты полосы пола. Пламя в любой миг могло погаснуть, время его уже истекало. Кира всматривалась в огонь, будто от него зависела не только эта ночь, но и весь её завтрашний день.

Поднявшись, она осторожно перенесла Братислава к окну, прижала крепче, устроилась на широкой лавке. Спина её коснулась холодной стены, плечи зябко повели. За окном Волхов вздыхал глухо — ледяные пласты перекатывались, с тихим хрустом ломались где-то вдалеке, вода билась о край, будто тяжёлые шаги проходили по берегу. Слабый рассвет размывал край окна, в комнате ещё долго держался тяжёлый запах дров и сырости.

— Ма-а, — пробормотал Братислав, уткнувшись лбом ей в скулу, голос его едва звучал сквозь дрему, шершавый, слипшийся.

Кира ответила почти шепотом, медленно поглаживая сына по спине, чувствуя под ладонью горячие лопатки, тугое дыхание.

— Я тут. Всё… всё нормально.

В словах её дрожала усталость. Он не поверил: маленькие дети нутром различают ложь, даже если она завернута в ласковую интонацию. Братислав вдруг закашлялся, хлюпнул носом, уткнулся глубже, крепко обхватив её шею. Тело его напряглось, будто искал спасения в привычном.

— Ма, темно, — проговорил он тише, дрожью, словно признаваясь в страшном.

— Угу. Темно, — ответила она, не отпуская его, глаза её бегали по стенам, ловили призрачные полосы света от почти догоревшей лучины.

Он чуть приподнялся, поднял голову, посмотрел в окно — там отражались только их двое: она с запавшими щеками, он — с растрепанными волосами, прижавшийся, будто еще меньше, чем был на самом деле. За стеклом плавал тусклый свет, дальше — только чёрная, вязкая пустота.

— Папа? — спросил он негромко, даже не глядя на неё, будто не был уверен, можно ли говорить о нём, не вызовет ли это что-то лишнее.

Кира резко вдохнула, ребра словно сжались — в груди стало тесно. Ответ сорвался не сразу; во