Переигровка 1-11 - Василий Павлович Щепетнёв

— только новое. Свеженаписанное. Но наш советский писатель непредсказуем. Вокруг плановое хозяйство, а он пишет по наитию. По вдохновению. По наличию свободного времени. По болезни. Да-да, по болезни: «Мне случилось крепко поломаться, два месяца я провёл в постели, и за это время удалось написать повесть» — и хорошую повесть, замечу. Но когда ждать следующую? Когда автор снова попадёт в аварию?

А снижать планку, переходить на подножный корм, публиковать повести второго и третьего сорта не хочется.

До самого недавнего времени у журналов был в запасе ход конём: публиковать переводы. Руководствуясь исключительно революционным правосознанием. И царская Россия, и Советский Союз Бернскую конвенцию не подписывали и права заграничных писателей не признавали. Кого хотели, того и переводили, кому хотели, тому и платили. Или не платили. Но в семьдесят третьем году Советский Союз, исходя из и т. д. и т. п. присоединился к мировому сообществу в области охраны авторских прав, и теперь вот так запросто буржуя у нас не опубликуешь. Разве что буржуя старого, умершего так давно, что на его романы всемирная конвенция авторских прав уже не распространяется. Жюля Верна, Александра Дюма или Теофиля Готье. Тех пожалуйста. Если, конечно, в их произведениях нет вредных для советского человека буржуазных составляющих, то бишь порнографии, чрезмерного насилия, мистики и религиозного дурмана, пропаганды чуждых взглядов и прочего, и прочего, и прочего. Причем границы того, что есть, к примеру, порнография, довольно размыты, и лучше бы в ту область не вторгаться совершенно.

Нет, конечно, ни Жюля Верна, ни Теофиля Готье в «Поиске» мы помещать не станем.

— Вот Стивен Кинг… — протянула Лиса.

Книгу с моей подачи прочитали обе, и Лиса, и Пантера. Быстро прочитали, понравилось.

— Эмис Кингсли — отозвался я.

Да…

Эмис Кингсли — английский писатель. В молодости — коммунист. Его роман «Счастливчик Джим» посчитали едкой сатирой на буржуазное общество, а самого автора — прогрессивным и достойным быть опубликованным в «Иностранной литературе».

Перевели и опубликовали.

А потом этот Эмис Кингсли из компартии вышел и написал другой роман. В котором английская контрразведка ловит коварных коммунистических злодеев. И сразу его, Кингсли, записали во враги, а тех, кто переводил и публиковал «Счастливчика Джима», взгрели по первое число: за маской сочувствующего социализму интеллигента не разглядели взбесившегося мелкого буржуа, оборотня, предателя дела коммунизма. И предупредили: впредь будьте внимательнее, а то…

Что значит «быть внимательнее»? А не публиковать непроверенных писателей. Поскольку же при жизни любой зарубежный писатель капиталистической страны может выкинуть антисоветский фортель, лучше бы их, таких зарубежных, вовсе не публиковать. Вот умрут, тогда пожалуйста. Тогда уж точно не переметнутся в стан антисоветчиков и антикоммунистов.

Но Стивен Кинг жив, и, судя по всему, молод. Это первое. Второе — деньги. Мы платим рублями. За рассказ — сто рублей. Ну, сто двадцать максимум. Для советского инженера или младшего научного сотрудника, написавшего рассказ во время больничного по гриппу, сто рублей — месячная зарплата. Да он, младший научный сотрудник, и даром готов публиковаться, такая в нашей стране психология: главное не деньги, главное публикация. Думаю, если бы разрешили, журналы бы сами стали брать деньги с авторов, и нашлись бы бедолаги, готовые на подобные условия, ещё и в очередь встали бы. Не разрешают! Но я не о том. Стивен Кинг, похоже, ста рублям рад не будет. Первый роман, как пишут знающие люди, был продан издательству за четыреста тысяч долларов! Четыреста тысяч за первый роман! Этак он скоро миллионером станет, и не просто миллионером, а десятинулёвым. Когда-нибудь. Потом. И совершенно без нашей помощи. Что ему наши сто рублей, Стивену Кингу!

А хоть и не Кингу. В мире полно писателей, для которых и сто рублей сумма, достойная внимания. В какой-нибудь Кении или Боливии. Но где Кения, а где Советский Союз. Гонорар начисляется в рублях, в рублях он и остается, поскольку наш советский рубль это не какой-нибудь доллар или фунт. Он не конвертируется. Потому деньги эти писатель может получить, только приехав в Советский Союз. Вот он полетит из Боливии, потратит тысячу долларов ради того, чтобы потратить сто рублей советского гонорара, ага, сейчас.

Но бывает, что и приезжают. На какую-нибудь международную встречу, или по иным делам. Приезжают, и получают заработанные рубли, у нас всё честно. И тут их ждет новое потрясение. Где иностранцы покупают всякие интересные вещи? В «Березке», где же ещё. И вот идет иностранец, чаще в компании других иностранцев, в эту самую «Березку», видит… ну, к примеру, банку чёрной икры или камчатских крабов, или пыжиковую шапку, достает, торжествуя, рубли, а ему говорят — нет, рубли не берём. Валюта нужна. Доллары, фунты, франки.

А рубли?

А с рублями в гастроном.

Идет кенийский писатель в гастроном, но ни камчатских крабов, ни чёрной икры в гастрономе нет. Но есть русская водка. И вот накупает он на всю сумму водки, хорошей, «Столичной», а его предупреждают — вывозить можно только литр. Как литр, он купил целый ящик? А так. И тогда иностранец начинает пить. Пьёт, пьёт, пьёт, не пропадать же добру! Хорошо ещё, если есть кого угостить, а то ведь и умереть недолго, с ящика-то. А потом, возвращаясь в свою Боливию или Кению, пишет, что ни одного дня в Советском Союзе он не был трезвым, такая уж это таинственная страна, где без водки — ни шагу.

Ну, не всё так безнадежно, конечно. Есть писатели, симпатизирующие Советскому Союзу. Есть писатели, для которых публикация на родине Толстоевского сама по себе почётна, да и в целях рекламы дело нужное. Есть варианты, когда издательства организуют взаимозачёты: мы публикуем вашего, вы публикуете нашего, а рассчитываетесь на месте. Есть, наконец, и случаи, когда иностранцам выплачивают гонорары валютой — по особому распоряжению правительства.

Но Стивен Кинг… Нет, пока нет. Мистика в современных произведениях — не то, что нужно строителям коммунизма.

Но ведь хочется! И мистики, и страшненького — в меру, в меру.

— А давайте… Давайте, опубликуем Джошуа? На пробу. Повесть, небольшую, листа на три! — сказал я.

— Какого Джошуа? — удивилась Пантера.

— Мозеса Джошуа.

— Не знаю никакого Мозеса.

— И никто не знает. Пока. Он родился в тысяча восемьсот девяносто пятом году в негритянской семье Нового Орлеана. С восьми лет батрачил у белых фермеров за похлёбку. В семнадцать лет уехал в Нью-Йорк, где работал в школе уборщиком. Там же выучился грамоте, приохотился к чтению. В тысяча девятьсот восемнадцатом году записался добровольцем в армию. После высадки во Владивостоке, видя несправедливости, творимые американской военщиной, перешёл