"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

«Если шевельнусь — он продолжит. Если открою глаза — он начнёт оправдываться громче. Если скажу хоть слово — он решит, что я простила. Спать. Только спать».

Он шумно втянул воздух, и голос его сделался мягче, расплылся, стал вязким, пьяно‑тёплым.

— Я… я же люблю тебя. Ну… когда-то любил. Не знаю. Может, и сейчас. Просто… просто мы… мы оба… такие…

Он усмехнулся криво, угол рта дёрнулся.

— Сложные. Ты — сложная. Очень. Слишком. И… и худая стала. Я заметил. Ты… ты больная, что ли? Или это… ну… ты специально не ешь?

Он наклонился ниже и коснулся пальцем её щеки — там, где кожа была тёплой и напряжённой, где проступал свежий синяк. Палец задержался, будто проверяя.

— Болит? Ну конечно болит. Но я ж… я ж не сильно. Я мог бы сильнее. Я… я себя держал. Честно.

Он тяжело выдохнул, словно весь вес вдруг навалился на грудь, плечи опустились.

— Просыпайся. Ну… ну давай. Я… я хотел поговорить. Нормально. Я хотел… ну, ты понимаешь.

Он тронул её за плечо, сначала осторожно, потом чуть сильнее, коротко встряхнул.

Кира не шелохнулась, дыхание оставалось ровным, неглубоким.

Он повторил, уже с раздражением, надавливая сильнее:

— Эй. Кира. Проснись, ну.

Тишина между ними повисла плотной, и в ней слышалось только его дыхание и слабый скрип пола под его коленом, а потом сорвавшийся, глухой звук, похожий на приглушённое ругательство, выдохнутое почти без голоса

— Да что ж ты… ну ладно. Спи. Спи, раз так.

Он поднялся медленно, неуверенно, покачнувшись, словно пол под ногами вдруг стал мягким. Постоял над ней ещё несколько секунд, тяжело дыша, будто ожидал — сейчас, вот сейчас она подаст голос, шевельнётся, выдаст себя. Потом снова накрыл её волосы ладонью, задержал руку и провёл по ним в последний раз, неровно, с усилием, будто не знал, куда девать это движение.

— Я… я приду завтра. Ладно? Ты… ты не сердись, ладно?

Кира не ответила, даже дыхание не сбилось.

— Ты же… ты же моя… — он не договорил, осёкся, тяжело вздохнул, развернулся и, цепляясь ногами за порог, шатаясь, пошёл к двери.

Щеколда лязгнула резко, сухо, с металлическим звуком, который на мгновение прорезал пространство.

Тишина вернулась в светлицу, тяжёлая, пустая, наполненная только слабым запахом перегара и ночной сырости.

Кира ещё долго не открывала глаз, лежала неподвижно, прислушиваясь, убеждаясь — шаги растворились, дыхание исчезло, никто не стоит за дверью, никто не вернётся внезапно. Время тянулось густо, вязко, словно растопленный воск, и только когда дрожь в груди стала стихать, она медленно приоткрыла веки.

Слабая лучина давала почти никакого света. Потолок терялся в темноте, казался пустым, чужим.

И Кира хрипло, едва слышно произнесла, словно проверяя собственный голос:

— Всё. Тут уже ничего нет.

Она лежала на полу, израненная, с саднящей спиной, с ноющей щекой, но внутри — холодная, ясная, собранная, как лёд, который больше не трескается.

— Между нами… — слова давались с трудом, — всё умерло.

Они зависли в темноте, не находя выхода, не отражаясь ни от чего.

Потом она повернула голову — медленно, через боль, — и выдохнула:

— Ты стал чужим. Слишком чужим.

Глаза её снова закрылись, дыхание выровнялось, а тишина в светлице продолжала лежать тяжёлым слоем, не размыкаясь, не исчезая, будто чего‑то ещё ожидала.

Глава 71. Новая норма

Свет в светлице был тусклый, тягучий — будто его только что впустили из-за оконца, и он не торопился занять своё место. У печи потрескивала тонкая лучина, запах гари смешивался с чем-то едва уловимым, чужим, будто старым сукном. Девушка-пряха сидела у дальней стены, её волосы выбивались из-под повязки, глаза упрямо опущены к собственным босым ногам. Она не поднимала взгляда, прядь в руках её едва двигалась. В уголке рта проступила складка, — приказ был ясный: к этой не подходить, лишнего не спрашивать, и вовсе будто не замечать.

Кира устроилась на лавке боком, осторожно, будто каждое движение могло заставить её спину вновь загореться болью. Рубаха снята до пояса, аккуратно сложена, лежала рядом — ткань мягкая, стёртая, издавала запах мыла и старых трав. Открытые плечи покраснели, местами темнели синяки и ссадины, тонкая кожа чуть влажная от мази, которую она без толку пыталась нанести. Миска стояла на полу, мазь густая, белёсо-зелёная, с резким запахом полыни и чего-то ещё — горького, будто земля после дождя. Руки дрожали, и мазь стекала на доски, оставляя пятна; в комнате стоял сырой дух — травы, воск, дым и страх, слишком много всего.

Кира втянула воздух, носом — осторожно, как учат терпеть боль, но лицо тут же скривилось: в спине резануло, дыхание оборвалось, в висках зазвенело.

В этот момент в дверях послышались шаги. Они были лёгкие, будто кто-то пытался идти тише, чем умеет, и всё равно половик под ногами шевельнулся, чуть скрипнул пол.

— Можно?

Кира медленно подняла глаза, моргая от рези — свет, даже мутный, резал после долгого взгляда в пол.

В проёме стояла одна из местных девушек — та самая, что всегда держалась особняком, младше остальных, русоволосая, с тонкой шеей и неловкой походкой. Её коса выбилась из-под платка, щека расцвела пятном — то ли от холода, то ли от волнения. Имя так и не отпечаталось в памяти Киры — то ли Марена, то ли Марина, всё путалось, и каждое новое лицо сливалось с остальными.

Девушка переминалась с ноги на ногу, растирая ладони о грубый подол. Она старалась не смотреть прямо на Киру, взгляд ускользал в сторону — на стены, на лучину, на пустую миску, будто надеялась раствориться в этом простом, бедном пространстве. Дыхание у неё было частое, плечи вздрагивали.

— Можно? — повторила она чуть громче.

— Делай, что тебе велели, — ответила Кира.

— Мне… мне велено принести… чистую тряпицу. И воду.

— Приноси.

Девушка шагнула ближе, осторожно, словно боялась задеть воздух. В руках у неё дрожал глиняный ковш, на локте висели сложенные вдвое полотенца — чистые, белёсыми полосами, ещё пахли печью. Она опустила ковш на лавку у самого края, полотенца уложила рядом, касаясь пальцами каждой складки, будто проверяла, все ли на месте.

Потом, замерев, чуть наклонилась вперёд, бросила короткий взгляд на обнажённую спину Киры — взгляд настороженный, полный неловкости и жалости. В уголках губ мелькнуло что-то похожее на извинение, тонкое, неуверенное. Девушка тихо выдохнула,