Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Кто?

— Это я. Кира, — отозвалась она. — Могу войти?

Тишина в коридоре натянулась, словно верёвка, которая вот-вот лопнет. Сквозняк потянулся из-под двери, принёс с собой запах чего-то чужого, солёного, будто мокрый берег у реки.

Щёлкнул замок — звук короткий, осторожный, будто кто-то не хотел, чтобы его услышали лишние уши. Дверь медленно открылась ровно на ладонь, совсем немного, только чтобы можно было выглянуть.

На пороге появилась грекиня — только краешек лица, половина щеки, тень от волос на щеке. Глаза у неё были большие, тёмные, как глубокая вода, полные страха и настороженности. Она не сразу узнала Киру, вглядывалась, не решаясь открыть шире, взгляд метался — от корзины к лицу, от лица к пустому коридору. Щека у неё подрагивала, в уголках рта — тонкая складка тревоги.

— Ты… — прошептала она. — Здесь.

— Да.

— За… тобой нет никого?

— Нет.

Грекиня открыла дверь шире, поспешно отступила вглубь комнаты, давая Кире пройти. Внутри сразу пахнуло глухой сыростью и тяжёлым, затхлым воздухом — казалось, что за этой дверью вечная осень, и тепло сюда не доходит.

Окна как такового не было: только крохотная щель под потолком, сквозь которую едва пробивался слабый свет, больше похожий на серую пыль, чем на солнце. По углам валялись клоки паутины, стены местами темнели от плесени, а под ногами тянуло холодом — каменный пол всегда держал влагу.

На низкой, широкой лежанке, устланной старыми, вытертыми подушками и затёсанным временем мехом, лежала грекиня. Её тело почти не двигалось, только грудь поднималась и опускалась часто, неровно. Лицо было бледное, как полотно, под глазами сине‑чёрные круги, губы потрескались. Грубая рубаха топорщилась над огромным животом, так что казалось, будто он живёт отдельно от самой женщины. Щёки впали, взгляд метался по комнате, как у зверя в клетке.

Кира осторожно, чтобы не зашуметь, поставила корзину на табурет у входа. Ткань, прикрывающая травы и пузырьки, чуть сдвинулась — запахи полыни и зверобоя тут же наполнили сырой воздух горницы.

— Я принесла мазь, отвары. Чтобы… легче было.

Грекиня смотрела на неё, будто не верила.

— Ты… ходишь. Тебе… больно, да?

— Да, — честно ответила Кира. — Больно.

— Тебе… нельзя стоять долго, — грекиня шагнула ближе. — Садись.

— Если сяду, мне будет сложнее встать, — усмехнулась Кира. — Давай сначала дело.

Кира наклонилась к корзине, руки у неё дрожали — то ли от усталости, то ли от влажного холода, что стоял в горнице. Она осторожно подняла тряпицу, открыла корзину шире. Пальцы сразу нащупали знакомый пузырёк — глиняный, гладкий, с тёмной крышечкой, запах пронзительный, лекарственный.

Рядом лежал небольшой мешочек, завязанный тесёмкой. Ткани чуть влажные от свежих трав, пахло горько — полынью, зверобоем, сушёной мятой. Кира аккуратно положила пузырёк на край табурета, потом вынула мешочек, придерживая его ладонью, чтобы не рассыпать ни листочка.

Всё это она разложила не торопясь, склонившись, будто старалась не только ничего не забыть, но и собрать всю силу, что ещё осталась — в руках, в плечах, в голосе, который так легко мог сорваться на шёпот.

— Это — от боли. Пить по чуть-чуть, не больше трёх глотков за раз. Это — от отёков, ноги беречь. А это… — она подняла баночку с густой мазью, — если снова начнёт тянуть поясницу.

Грекиня взяла баночку аккуратно. Будто это было что-то святое.

— Ты… помнишь, я тебе… я ночью… — она запуталась в словах. — Я тебе тоже…

— Помню, — кивнула Кира. — Поэтому и пришла.

В комнате повисла тягучая, вязкая тишина. Несколько секунд никто не решался нарушить её — будто слово могло сразу сделать больнее, сильнее, чем нужно.

Кира тяжело опёрлась бедром о край табурета, чуть наклонилась вперёд, чтобы хоть как-то снять глухую, грызущую боль со спины. На мгновение стало легче — тепло от дерева чуть согрело сквозь тонкую ткань, мышцы расслабились, дыхание стало ровнее. Она положила руку на край табурета, пальцы впились в дерево, чтобы не дрожать.

Грекиня на лежанке смотрела исподлобья, не двигаясь, будто сама стала частью этого тяжёлого, низкого меха. В её взгляде было столько усталости, что казалось — ей больше не хватит сил даже на страх.

— Как он ведёт себя с тобой? — тихо спросила она.

Грекиня дёрнулась.

— Не спрашивай.

— Я и так знаю, что плохо, — ответила Кира. — Но мне важно. Ты в состоянии ещё выносить?

— Я… я должна, — грекиня опустила глаза. — Ребёнок. Если я… если что со мной…

Грекиня попыталась что-то сказать, но слова застряли где-то на вдохе. Она лишь крепче обхватила руками свой живот, пальцы побелели на рубахе, ногти вжались в ткань, будто только так можно было сдержать внезапную волну боли или страха. Губы у неё дрогнули, подбородок мелко задрожал.

Кира медленно подошла ближе, отодвинув корзину ногой в сторону, чтобы не споткнуться. Она ступала осторожно, будто каждое движение могло спугнуть неуловимый покой этой мрачной, душной комнаты. На полу под ногами собрался тёплый пар — дыхание влажного камня. Рядом с лежанкой воздух был плотнее, насыщен дыханием и болью, которые нельзя было скрыть ни травами, ни притушенным светом.

Кира наклонилась, поймав взгляд грекини, и задержалась на мгновение — взглядом, движением, дыханием, давая понять: она здесь, она рядом.

— Можно?

— Что?

— Я потрогаю.

Грекиня слегка кивнула — едва заметно, будто каждый жест отнимал у неё лишние силы. В её глазах мелькнула короткая, почти беспомощная благодарность, но она быстро угасла, спряталась за усталостью.

Кира медленно опустилась на корточки у края лежанки и осторожно положила ладонь на живот грекини. Кожа под рубахой была горячей, туго натянутой, словно под ней что-то напряжённо жило своей собственной жизнью. На ощупь — мягкий холм, где каждая складка ткани отзывалась пульсом, тепло било сквозь тонкую материю.

Через несколько секунд Кира почувствовала лёгкое движение под ладонью. Слабый толчок, будто кто-то внутри робко попытался подвинуться, отозваться на прикосновение. В этот момент всё вокруг на миг замерло: только её рука, горячая кожа и осторожная жизнь под пальцами.

— Двигается… — сказала она.

— Да. Он… он сильный. Это… от Ярополка.

Кира кивнула коротко, будто подтверждая себе то, что и так давно понимала. Внутри уже не было удивления — только усталое принятие и тёплая тяжесть, что ложилась