Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Он протянул ладонь и крепко взял Киру за свободную руку. Его пальцы были маленькие, но хват цепкий, тёплый. Кожа на его ладони чуть шершавила — следы от дерева, запах смолы и чего-то детского, простого. Братислав поднял на неё глаза, ищущие, тёмные, словно хотел спросить о чём-то важном, но не находил слов.

В его прикосновении была тревога, поддержка, желание защитить, хотя сил на это у него не было. Кира почувствовала, как эта детская рука будто возвращает её обратно — в этот день, эту комнату, в жизнь, из которой хочется иногда уйти подальше, спрятаться, забыться.

— Я с тобой пойду.

— Нет, — Кира покачала головой. — Ты останешься здесь. Будешь слушаться кормилицу.

— Я не хочу, — он наморщил нос. — Там темно.

— Там, куда иду я, тебе темно не надо, — спокойно ответила Кира. — Там взрослые дела.

— А если тебя опять…

— Не будет «опять», — сказала она. — Сегодня — нет.

Кормилица подхватила Братислава.

— Ну-ка, княжич, пойдём, пойдём. К мамке пришёл лекарь-травник, вот нужно ей…

— Я травник, — буркнула Кира.

— Тем более, — ответила кормилица. Она отвела ребёнка к другой лавке. Там шептала ему что-то успокаивающее.

Кира задержала взгляд на сыне — секунду, может две, будто пыталась запомнить черты, сдержанную тревогу в его глазах, силу маленькой ладони, за которую так легко уцепиться и так трудно отпустить. Потом медленно повернулась к двери, не давая себе оглянуться.

Она пошла, держа корзину ближе к животу. Каждый шаг отсчитывала про себя — будто в этом счёте заключалась сила не согнуться, не показать боли. Первый, второй, третий — нога за ногу, прямо, спина ровнее, чем могла себе позволить. Ткань рубахи тёрлась о рану, но Кира не меняла шага.

В сенях воздух сменился сразу: прохладный, влажный, будто взяли воду из колодца и расплескали по углам. Пахло сырым деревом, плесенью, старыми досками, сквозняком, в котором всегда звучит что‑то чужое. Каждый шаг отзывался тянущей, острой болью — словно внутри спины кто-то медленно, настойчиво тянул за живые нити, по одной, не давая ни расслабиться, ни забыться.

У двери, полуобернувшись, стоял стражник — молодой, небритый, с узким лицом и чуть впалыми щеками. Лицо его было знакомо: этот молчал ночью, не глядя в глаза, когда её провели сюда, не выдав ни жеста, ни сочувствия.

Теперь он медленно посмотрел сначала на корзину — взгляд скользнул по краю, задержался на тряпице. Потом поднял глаза на Киру, быстро, внимательно, будто хотел прочесть по лицу, зачем ей эта корзина и что она собирается делать.

— Куда это вы, княгиня?

— В женские половины, дальше, — ответила она спокойно. — Надо трав принести.

— Приказ был… — он замялся. — Не выпускать без… ну…

— Без чего? — Кира остановилась перед ним. — Без разрешения того, кто меня сюда бросил?

Стражник сглотнул.

— Я… я просто… я на страже. Мне сказали…

— Ты меня сейчас остановишь? — спросила она ровно. — Скажешь: «Назад, княгиня, лежите ровно»?

Он замялся. Потом отвёл глаза.

— Я… не видел, куда вы пошли, — пробормотал он. — Вы… быстро идите, ладно?

— Быстро не получится, — усмехнулась Кира. — Но спасибо.

Кира не замедлила шага и пошла вперёд, чувствуя, как в груди поднимается упрямство — идти, не оглядываться, не останавливаться.

Переход встретил её влажным, застоявшимся запахом: стены дышали сыростью, где-то под потолком висели тёмные пятна старого дыма. Светильники на стенах горели жёлтым, еле заметным светом — лампады чадили, рассеиваясь в углах, не прогоняя ни сумрак, ни тревогу. Тени от резных столбов ползли по стенам, тянулись длинными ломанными полосами, на каждом повороте искажались, становились короче или шире.

Половицы под её ногами отзывались разным скрипом — то тонко, как детский плач, то глухо, будто кто-то стучал по бочке. Каждый шаг отзывался по-своему, словно сам дом слушал и запоминал.

Корзина тяжело тянула за руку вниз, пальцы немели, плечо ныло, будто в него вбили деревянный клин. Спина под рубахой горела и прела — мазь будто превращалась в горячий камень, от неё было тяжело дышать, и на шее собирались капли пота.

На первом повороте из-за стены неожиданно выскочила служанка с большим кувшином. Она едва не столкнулась с Кирой — остановилась резко, тяжело дыша, лицо покраснело, пряди волос выбились из-под платка. Кувшин качнулся в её руках, вода плеснулась внутрь.

— Ой, княгиня! — она едва не врезалась. — Прости… я не видела… вы… вы куда?..

— Там, где темно, — отрезала Кира. — В дальние горницы.

— Там… где эта… гречка? — шепнула служанка.

Она оглянулась.

— Грекиня, — поправила Кира. — Да. Туда.

— Нельзя туда ходить… — служанка понизила голос. — Там… говорят… место не доброе. Там ходят…

— Там ходит один человек, которого заперли, — сухо сказала Кира. — Всё.

— Я… я ничего не говорила, — поспешно заверила служанка. Она почти побежала дальше, прижимая кувшин.

Кира не сбавила шаг и пошла дальше, обнимая корзину покрепче, будто это давало ей хоть какую‑то защиту. Повороты перехода тянулись один за другим — каждый всё темнее, всё тише. Звуки гасли, как свечи: сперва исчезли голоса из ближних покоев, потом стих и сдулся смех дружинников, будто их никогда и не было. Остался только скрип половиц под ногами — каждый по-своему жалобный. Да слабое потрескивание масла в светильниках, где‑то очень далеко. И её собственное дыхание, чуть сиплое, прерывистое.

На одном пролёте она остановилась, прислонилась плечом к стене — короткая передышка. Тяжесть в спине усилилась, отдавала под рёбра, но она выпрямилась, выдохнула сквозь зубы и пошла дальше. Не позволяла себе задерживаться дольше пары ударов сердца: если дать себе волю, можно остаться так стоять, пока не рассветёт.

К подходу к дальней горнице подвела не память — запах. Здесь воздух стоял, тяжелел на вдохе: в нём жила сырость, затхлость, какая‑то густая, будто мокрая шерсть, которую давно не сушили. Светильник под потолком едва тлел, давая только пятна мутного жёлтого света. Стенка возле двери пошла тёмными пятнами плесени, будто сама комната старела вместе с её жильцами.

Кира остановилась, подняла руку и постучала тихо, почти неслышно, так что даже самой показалось — не услышат. Несколько долгих секунд — тишина, ровная, плотная, как ткань.

Потом за дверью послышался слабый,