Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Она медленно убрала руку, посмотрела на грекиню — взгляд стал мягче, внимательнее, в нём не было лишних слов, только понимание того, что сказать — значит признать вслух, что впереди долгий, тревожный путь, где никто не даст обещаний.

В комнате пахло полынью, потом и сжатыми страхами, которые кружили между стенами вместе с влажным воздухом.

— Я… я уже носила его ребёнка, когда… когда этот… — она сглотнула, — когда Владимир пришёл. В ту ночь. Он… он меня… взял. Я сказала… сказала, что уже беременна. Но ему… ему всё равно.

— Он сказал: «Теперь ты моя. Всё, что в тебе — моё».

Кира убрала руку медленно.

— Он так и сказал?

— Да, — грекиня кивнула. — Я… я думала, убьёт. Или… или выгонит. Но он… оставил. Как трофей. Как…

— Как вещь, — закончила Кира.

— Да, — выдохнула грекиня. — Как вещь.

Они обе замолчали, тишина между ними стала плотной, вязкой, будто за этим молчанием пряталось сразу всё — и страх, и слабая надежда, и усталость, которую никто не решался произнести вслух.

Кира, не в силах больше держать ровную спину, медленно оперлась ладонью о край стола. Доски были холодными, шероховатыми, под пальцами осталась пыль. Боль в спине сразу накатила новой волной — жёсткой, давящей, будто кто-то тяжёлый лег сверху. Она сжала зубы, плечи опустились.

Грекиня вдруг заметила это движение. Её глаза встревоженно расширились, она чуть дёрнулась, словно сама на секунду почувствовала ту же боль. Рука соскользнула с живота, на лице мелькнуло беспокойство. Она искоса смотрела на Киру, ожидая — то ли слов, то ли объяснения, то ли слабого утешения, которое никто здесь уже не умеет давать.

— Тебе… тоже больно. Сильно. Он… тебя…

— Видели все, — коротко ответила Кира. — В сенях.

— Я… я слышала крики, — грекиня сжала край подола. — Я не могла выйти. Мне… мне запретили.

— Ничего страшного, — сказала Кира. — Ты уже сделала больше, чем весь терем. Ты пришла ночью.

— Я… я просто не могла… слышать, как ты там одна, — прошептала грекиня. — Страшно, когда бьют. А когда после… ещё страшней.

Кира кивнула.

— После — хуже, чем во время, — согласилась она. — Это правда.

Грекиня подняла взгляд.

— Ты… ты не боишься его?

— Боюсь, — честно ответила Кира. — Но больше боюсь не успеть вытащить своего сына живым из всего этого.

— Своего? — грекиня осторожно. — И… этого.

Грекиня кивнула на свой живот — коротко, почти незаметно, взгляд её стал ещё тревожнее. Губы дрогнули, будто она хотела что-то спросить или оправдаться, но так и не решилась произнести ни слова.

Кира медленно перевела взгляд на выпирающий под рубахой живот. Пригляделась внимательнее: под тонкой, натянутой кожей мерцали жилки, живот подрагивал то ли от внутреннего движения, то ли от едва заметных спазмов. В этом простом жесте, во всей его уязвимости было что-то почти невыносимое — обнажённая надежда и страх вперемешку.

Она вглядывалась, задержала дыхание, словно надеялась уловить малейший признак угрозы или спасения. Внутри стало беспокойно, как перед грозой, когда воздух тяжелеет, а сердце начинает биться чаще.

— И этого. Тоже. Хотя он — напоминание обо всём. О том, что было.

— Я… люблю его, — выдохнула грекиня. — Ребёнка. Хоть он и…

— Любишь, потому что это ребёнок, — сказала Кира. — А не потому, чей отец.

Грекиня всхлипнула.

— Ты… вы… вы странная.

— Почему?

— Ты говоришь… как будто… как только ты… ты одна нормальная здесь.

— Может, так и есть. Ненадолго.

Кира потянулась к табурету, взяла маленький мешочек с травами — тугой, тёплый, с грубой тесёмкой, пахнущий полынью и мятой. Она на секунду задержала мешочек в руке, чувствуя, как тепло и аромат перебивают сырость комнаты, затем медленно наклонилась вперёд.

Осторожно вложила мешочек в ладонь грекини, пальцы её обвили ткань сразу, цепко, как будто это было нечто гораздо важнее обычного сбора трав. Кожа у грекини была прохладная, влажная, дрожащая. Она прижала мешочек к себе, не сразу отпуская взгляд Киры — в этих глазах было слишком много не сказанного, и ни одна из них не нашла бы слов, чтобы это расшевелить.

В воздухе смешались запах трав, старого меха и глухой страх, который нельзя ни разделить, ни отдать другому.

— Смотри. Это — пить на ночь. Поможет спать. Но не каждый день. Иначе привыкнешь.

— Ладно.

— Если будет жар или кровь… — она посмотрела в глаза грекини, — сразу скажешь. Не молчи.

— Кому?

— Мне, — просто сказала Кира. — Или Улебу. Он передаст.

— Он… он хороший, этот воин?

— Лучше многих здесь, — ответила Кира. — По крайней мере, пока.

Грекиня кивнула тихо, будто подтверждая что-то очень важное только для себя. Её пальцы ещё крепче сжали мешочек, костяшки побелели, а плечи чуть расслабились — совсем немного, но заметно, как после долгой тревоги, когда впервые дают передышку.

Потом она медленно шагнула ближе к Кире, движения осторожные, будто каждый шаг давался с трудом. Тяжёлый живот качнулся вперёд, подол рубахи задел край лежанки. Грекиня почти вплотную подошла к ней, в глазах мелькнула слабая, уставшая благодарность — и настороженность, как у зверя, которого прижали к стене, но дали кусочек хлеба.

Воздух между ними стал гуще, наполнился дыханием, тревогой и тем простым человеческим теплом, которое возможно только в тяжёлых местах, где нет чужих.

— А если… если… он узнает, что ты у меня была?

— Он — кто?

— Князь.

Кира слегка пожала плечами — будто хотела сказать, что не всё в её силах, что-то выходит за пределы и стараний, и лекарств. Движение оказалось неосторожным: боль резко кольнула в спине, отдалась тупым жаром под самой кожей. Губы на миг побелели, дыхание сбилось, но Кира не дала ни звука, ни тени боли отразиться на лице.

Она смотрела на грекиню спокойно, чуть устало, не отводя глаз. В этом взгляде было что-то крепкое, сдержанное, как у того, кто много видел и давно привык терпеть. Пальцы непроизвольно сжались в кулак, но жест остался незаметным, спрятанным под складками рубахи.

Тишина повисла между ними — теперь уже иная, не тяжёлая, а чуть мягче, полная пустого, упрямого согласия жить