"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Кира улыбнулась уголком губ.

— По-моему, меня принесли с лесной дороги, — тихо сказала она. — Но да, с моря звучит красивее.

— Ты мне рот не открывай, — резко ответила Рогнеда. — Ты здесь будешь молчать, пока тебя не спросят.

— А ты спрашиваешь, — заметила Кира. — Многовато.

Олюва прыснула в кубок. Поспешно прикрыла рот рукой.

— Тихо ты, — шепнул ей варяг. — Не лезь.

— Я и не лезу, — отмахнулась она. — Я так, слушаю.

Рогнеда резко повернулась к Олюве.

— А ты чего хихикаешь, варяжская? Тебе какое место надо?

— Мне — там, где наливают, — спокойно сказала она. — Остальное мне без разницы.

— Конечно, — презрительно скривилась Рогнеда. — Главное — мёду побольше, да серебра покапает в Полоцк.

— В Полоцк тебе важно, — заметила Олюва. — А мне — к моим. Но мне, в отличие от некоторых, всё равно, кто где сядет. Лишь бы не драться каждый раз за лавку.

— Я не дерусь, — подняла голос Рогнеда. — Я устанавливаю порядок.

— И этот порядок прост. Я — первая. Я — сижу у стола ближе к князю. Я — получаю лучших слуг. Лучшую одежду. Лучшие ткани. Понятно?

— Князь в курсе? — спокойно спросила Кира.

— Князь увидит и поймёт, — отрезала Рогнеда. — Он мужчина, сверху ему лучше видно.

Кира наклонила голову.

— Ему пока и снизу не всё видно, — сказала она. — Но ладно. Устраивай себе пьедестал, если легче.

— Ты… ты мне завидуешь, да? — почти с удовольствием произнесла она. — Признай.

— Чему? — сухо.

— Крови. Роду. Детям моим, — глаза Рогнеды вспыхнули. — Они — княжичи. Настоящие. А твой…

— Осторожно, — тихо сказала Кира. Голос стал очень ровным. — Дальше думай, как говорить.

— Что? Заплакала? — Рогнеда подалась ближе. Почти нависла. — Твой — кто? Сын смердовки. Пусть даже от князя. Случайность. Припадочная прихоть. А мои — от рода. Они — наследие. Запомни.

— Твои — от резни, — сказала она спокойно. — От того, как твой отец был убит. От крови по колено. Это тоже наследие, не забывай.

В горнице повисла плотная тишина. Даже прялка в углу, которую кто‑то до этого механически крутил, вдруг замолчала — веретено остановилось, нить повисла, и в этот момент казалось, что воздух стал ещё тяжелее. Всё, даже треск в очаге, притихло, будто сама изба прислушивалась, что будет дальше.

Лицо у Рогнеды дёрнулось — едва заметно, как у человека, которого нечаянно тронули за живое. Щека резко дёрнулась, губы на мгновение сжались. Взгляд метнулся по горнице, зацепился за Киру, потом за девушек у стены, за Олюву у огня. В глазах мелькнуло раздражение и что‑то уязвлённое, быстро сменившееся холодной отстранённостью.

Тени на стенах сгустились, а молчание стало ещё острее.

— Повтори, — прошипела она.

— Это ты лучше Васильку повтори, — не повышая голоса, сказала Кира. — Кто убил его деда. И как ты к этому относишься. А мне не надо.

— Ты смеешь… — Рогнеда сделала шаг вперёд. Но Олюва лениво вмешалась.

— Эй, вы уж без драк, ладно? Я пить пришла, а не кровь из волос вычёсывать.

— Заткнись, варяжская! — рявкнула Рогнеда.

— Ну, попробуй, — спокойно ответила Олюва. Не вставая. — Только, если что, мои родичи тоже не глухие.О

Она спокойно, почти нарочито буднично отпила из кубка мёду, будто разговор шёл о чём-то пустяковом, вроде дождя или раннего заката. Она чуть прищурилась, взгляд её скользнул по лавкам, задержался на Кире — в нём была холодная решимость, привычка держать себя в руках даже тогда, когда всё внутри клокочет.

Слуги в горнице зашуршали сильнее, но суетливо, торопливо, будто каждый стремился сделаться невидимым. Они переглядывались, ускользая из поля зрения, не издавая ни звука, и только полы одежд тихо скользили по полу. Одна из женщин быстро подхватила за руки малышей, увела их в дальний угол — туда, где было темнее, где стены защищали от лишних глаз и слов.

Рогнеда глубоко вдохнула, задержала дыхание, словно настраивалась перед боем. Потом выдохнула, выровняла голос — низкий, твёрдый, ровный, будто отработанный годами упрямства:

— Ладно. С тобой… ещё успеем. Главное — чтобы все здесь знали порядок.

— Слушайте: я — первая. Мои покои — лучшие. Мои сыновья — не играют с сыном вот этой, — она ткнула пальцем в сторону Киры. Даже не назвала по имени. — Ясно?

Одна из кормилиц, низенькая, пухлая, замяла подол.

— Госпожа… дети же… они…

— Они — будущее, — перебила Рогнеда. — Я не хочу, чтобы мои княжичи росли рядом с…

— С кем? — спросила Кира.

— Смердичем, — выплюнула она.

— Хорошо. Тогда и мой сын не будет играть с твоими.

— Да кто тебя спрашивал? — фыркнула Рогнеда.

— Я сама себя спрашиваю, — ответила Кира. — Мне этого достаточно.

Олюва прыснула снова.

— Вот это уже похоже на разговор.

— Тебя я вообще не слушаю, — отрезала Рогнеда.

— А зря, — заметила Олюва. — Я хотя бы честно говорю: мне на ваши игры плевать. Я выпью с тем, кто нальёт, и лягу туда, где теплее. А вот вам важно — кто на какой локоть ближе к князю. Смешно.

— Смешно будет, когда тебе перестанут слать серебро, — холодно сказала Рогнеда. — Ты и пикнуть не успеешь.

— Проверим, — равнодушно сказала Олюва.

Кира слегка привстала, медленно, сдерживая дыхание, чтобы не выдать себя ни жестом, ни гримасой. Рукой опёрлась о край лавки — пальцы вцепились в дерево, словно в якорь. В спине тут же вспыхнула острая, ломящая боль, разошлась по всему телу, но Кира не позволила себе ни вздоха, ни взгляда, который мог бы показать слабость.

Она выровняла плечи, подбородок подняла чуть выше. Лицо оставалось спокойным, даже равнодушным — ни страха, ни растерянности, только глухая усталость в глазах. Взгляд скользнул по горнице, задержался на Рогнеде, потом — на девушках у стены. Всё в её позе говорило: она здесь, она слышит, и отступать не собирается.

— Рогнеда, — тихо сказала она. — Можно я уточню: ты