Год без лета - Дмитрий Чайка

— Он не сказал да. Но он не сказал и нет. А что это значит? Это значит, что мой талант золота он возьмет с удовольствием, но если у нас не получится, то этот святоша сделает вид, что не взятка это была, а подношение богам. А ведь это и будет выглядеть как подношение богам. Вот ведь хитрая сволочь. Он на это особенно упирал. А вот его намек для меня очень полезен. Энту, великая жрица Иштар — баба из царского рода, и она какая-то дальняя родня этому выскочке Энлиль-надин-ахе. Значит, не с руки мне с ней этот разговор начинать. Что ж, я теперь самое главное поняла. Пока тут война идет, жрецы торгуют милостью богов, как портовые шлюхи своим телом. Вот и будем исходить из того, что все они продажны. А раз так, то и дело сделано. Если мы победим, то они все до одного прибегут, протягивая раскрытую ладонь. И в каждую из них придется что-то положить, и даже не по разу.

Цилли-Амат шла к своему дому, и сама не понимала, зачем. Ей ведь передали, что их квартал выгорел весь. И все равно… Она смотрела на почерневшие руины места, где родились ее дети, а по ее щекам катились горошины слез. Она шептала:

— Я славлю Иштар, Царицу Небес,

Владычицу всех людей, могущественнейшую из богов.

Грозную львицу, чей гнев потрясает миры,

И милостивую мать, дарующую жизнь и любовь.

Ты — утренняя звезда, несущая свет,

Ты — вечерняя звезда, несущая покой.

В твоей руке — сила Ану и Энлиля,

Без тебя не решается судьба ни одного бога.

Ты — воительница, сеющая смятение в строю,

Ты — та, чей лук разит врага без промаха.

Ты одеваешься в ужас, сияя в битве,

Перед тобой склоняются цари и герои.

Но также ты — та, что сводит мужчину и женщину,

Ты возжигаешь страсть в ночи.

Ты — сладость объятий, ты — радость брачного чертога,

Без тебя нет потомства ни у людей, ни у зверей.

Твоя воля — буря, что не может утихнуть,

Ты — полынь и мёд на устах у влюблённого.

Когда ты являешься, горы трепещут,

Боги бегут в свои храмы, затворяя двери.

К тебе взывают на поле брани,

О тебе шепчут в тиши опочивален.

Ты внемлешь молитве смиренного раба,

И ты же низвергаешь гордого царя с престола.

Да будет хвала тебе, Иштар, великой в силе!

Да благоговеют перед тобой все страны!

Ты — жизнь и смерть, любовь и война в одном лике.

Нет бога, равного тебе в небесах и на земле!

Она надолго замерла, будучи не в силах оторвать взгляда от пепелища, а потом пошла к постоялому двору, откуда уже завтра начнет свой путь назад. На душе ее было поганей куда. Если бы могла, Цилли собственными руками вырвала бы сердце эламскому царю. Да только она не могла. Вот и приходится ей уповать на Богиню и толику хитрости, данную при рождении. Она поняла вдруг, что впервые в жизни ей плевать на деньги. Она просто хочет счастья своей земле. Такого же, какое получили люди на Кипре. Она хочет спокойно растить детей, сытно есть и иногда ходить на ипподром, чтобы поорать вволю. Ей претит кровь, она человек дела.

— Но если понадобится пустить кое-кому кровь, — шептала она, завернувшись в плащ на жесткой лежанке постоялого двора, — пусть видят боги, я ее пущу. Именем Иштар клянусь, я ничего не пожалею, чтобы все назад вернуть. Чтобы снова моя земля как сад цвела. Только вот как бы половчее извернуться, чтобы великие мира сего делали то, что мне нужно? Да…непросто слабой женщиной быть. Все время думать приходится. Ну, ничего, я еще домой невесть сколько добираться буду, что-нибудь точно соображу.

Она замолчала вдруг, поймав себя на мысли, что уже целый день не думала о том, что доставляло ей истинное наслаждение: о маленьких, кругленьких золотых статерах. И это так удивило почтенную купчиху, что у нее даже сон пропал.

— А чего это вдруг со мной? — она ощупала себя сверху донизу, но ничего подозрительного не обнаружила. — Может, порча какая приключилась? Неужели у самого шангу Мардука глаз плохой? Да нет! Не может быть? А-а… Кажется, я поняла! Чего мне думать о деньгах, когда я думаю о царской шапке для своего мужа. А раз он будет царем, то и я буду царицей… И статеров у меня будет столько, сколько захочу. И уж тогда мне точно не придется больше на верблюде задницу бить, и эту проклятую скотину нюхать. Цилли-Амат, ты красавица и умница! У тебя все получится.

* * *

Менелай крутил письмо из Энгоми в руках, вглядываясь в непонятные закорючки. Ни он, ни сын Никострат, ни Гермиона, ни тем более ненаглядная женушка Хеленэ читать не умели, находя это искусство загадочным, сродни изготовлению стекла или заварного крема. Не всем дано. Слава богам, старший сын Мегапенф, обученный в Энгоми, читал довольно бегло. Вроде совсем мальцом прислали его сюда, а не забывает он ту науку, проверяя документы на масло и шерсть.

И вот теперь Менелай, весело посвистывая, доставал из кладовых запылившийся доспех, который уже год как не был в деле. Они тогда с царями Аргоса и Микен так врезали оголодавшим аркадянам, что надолго загнали их в самые горы. Позолоченный панцирь, начищенный до блеска шлем, на котором кое-как выправили вмятину, широкий пояс, выложенный чеканными пластинами, затейливо украшенные поножи, еще дедовские, и длинный бронзовый меч. Неописуемое богатство лежало перед Менелаем, который вновь почуял вкус к жизни. Все же немолод он. Скоро четыре дюжины лет, как по свету ходит. И, хоть и крепок царь, как вековой дуб, но по утрам уже ломит поясницу, а в густой гриве льняных волос пролегла обильная проседь.

Его прощальный пир был непривычно скуден. Хлеб, бобы, вино и немного оленины. Тяжко сейчас с яствами. В селениях под царской горой дети ходят голодные, с провалившимися щеками и с животами, раздувшимися от травы. Вот-вот урожай подойдет, но он до того скуден будет, что хоть плачь. Едва хватит, чтобы снова посеяться. Одни бобы и спасают, да репа. Крестьяне трясутся над коровами и козами, выгоняя скот на пастбища с тройной охраной. А когда остригли овец, даже каменное сердце Менелая сдалось в тоске. До того худа скотина, что