Казачонок 1861. Том 4 - Петр Алмазный

в трактир вошла девушка. Молодая — лет восемнадцать. Одетая прилично: темный салопчик с меховой опушкой, на голове аккуратный платок, из-под него выбились пряди, щеки раскраснелись. В руках — небольшая корзинка, прикрытая холстиной.

Она немного замялась у порога, оглядела зал. Видно было — не привыкла одна по таким местам ходить, но пришла явно по делу. Хозяин заметил ее сразу, вытер руки о передник, смягчил голос:

— Проходи, барышня. Садись вон туда, у печи. Сейчас освобожусь — и погуторим.

— Благодарствую, Никодим Алексеевич, — тихо сказала она, слегка склонив голову, и пошла к указанному месту.

В это время оживились за соседним столом два прилично «разогретых» гаврика. Один — в армяке, второй — в каком-то потертом пальто. Я сразу приметил, как глаза у обоих масляно заблестели при виде девушки.

— О-о, гляди-ка… Чего это ты одна, краля? — подскочил тот, в армяке, слегка оступившись. Но путь ей тем не менее преградил.

— Отойдите, прошу вас, — сказала она, заметно испугавшись. — Я тут по делу, к Никодиму Алексеевичу.

— По делу она! — хохотнул он. — А мы, значит, без дела? Иди сюда, сядь с нами, согреем тебя, как полагается.

Хозяин сразу напрягся:

— Эй, Митяй, — бросил он хрипло. — Не балуй мне в заведении.

— Да ты тише, Никодим, — отмахнулся тот. — Ничего с ней не станется… Говорю тебе, не убудет…

Девушка побледнела, сделала шаг назад. И в этот момент на меня накатило такое отвращение, что аж передернуло.

Вот такие же ублюдки, чуть подвыпив, и в моей прошлой жизни цеплялись к беззащитным девчонкам. И дай Бог, если вырваться им удавалось.

А сколько было печальных итогов таких «знакомств», особенно в расцвет бандитизма в «святые девяностые», как их Наина Иосифовна называла. Чтоб ей пусто было вместе с ее девяностыми.

Я встал, спокойно сделал пару шагов и оказался между девушкой и Митяем.

— Ты что, казачок, куда лезешь? — оскалился тот.

— Захлопнись, Митяй. Пришел пить — сиди и заливай дальше. Нечего к девушкам цепляться, — сказал я.

Я огляделся по сторонам. Казаков, кроме меня, в заведении не наблюдалось, да и никто на защиту девицы вставать не спешил.

Купцы, что до этого бурно что-то обсуждали, молча торопились доесть кушанье, лишь украдкой поглядывая в нашу сторону.

— А ты кто такой, малец⁈ — щербато улыбнулся он.

Я пожал плечами, никак не отвечая на его вопрос. Он хохотнул и резко поднялся. Ярче потянуло перегаром и какой-то кислятиной.

— Слышь, шкет… — он шагнул ближе. — Ты не с теми связался. Вали отсюда, а не то рыб в Подкумке кормить будешь. Студеного знаешь?

С этими словами рука его юркнула под одежду, и стало показываться лезвие ножа.

— Ну а как же, Митяй, — сказал я, одновременно делая подшаг навстречу и слегка приседая в коленях, — со Студеным я лично знаком.

И снизу вверх пробил тому кулаком прямо в бороду.

Глава 7

Хорошая девочка Соня

Челюсть Митяя не была готова ко встрече с моим кулаком. Да и место, куда бить, я выбирал сознательно. Он покачнулся и стал заваливаться на стол спиной.

Нож выпал из его правой руки и звякнул на полу. На миг в трактире повисла тишина, слышно стало даже треск дров в печи.

Второй, в потертом пальто, встряхнув башкой, дернулся с места — то ли Митяя подхватить, то ли меня пырнуть. Глаза у него были пустые, пьяные.

Я шагнул навстречу, уперся ладонью ему в грудь, будто отталкивая, и сразу, коротко, без замаха, пробил в горло. Не насмерть, а чтобы угомонить. Тот захрипел и согнулся, хватаясь за кадык.

Помню, как после такого же удара в станице казачий суд собирали и меня еще обвинить пытались. Поэтому сейчас я силу рассчитал. По крайней мере, удар контролировал четко.

Первый на удивление быстро стал подниматься на ноги, отталкиваясь локтями от стола. Правда, глаза у него расходились в разные стороны.

Я схватил табурет, стоящий рядом, за одну ножку и опустил уроду на голову. Табурет, гад, крепкий оказался, даже не треснул, а вот этот гаврик сел на задницу и потом безвольно завалился на спину.

— Полежи, отдохни, болезный, — сказал я тихо. — Никуда не уходи.

У самого неприятно потянуло ногу — видимо, напрягся неудачно или еще чего. От этого поморщился.

Увидев, девушка ахнула, прислонив ладонь ко рту.

Никодим Алексеевич выскочил из-за стойки, раскрасневшийся, злой.

— Ах вы ж… — выдохнул он и тут же осекся, глядя на валяющихся. — Митяй! Да ты вконец сдурел⁈

Купцы, да приказчики за дальним столом уже шустро завершали трапезу, прятали глаза и, подхватив шапки, потянулись к выходу. Никто тут свидетелем быть не хотел. Да и, скорее всего, знали этих ухарей и предпочитали просто с ними не связываться.

— Никодим Алексеич, — сказал я, кивнув на нож под лавкой, — заберите железку, пока кто-нибудь не поранился.

Хозяин наклонился, вытащил нож и помрачнел.

— Их бы вообще сюда не пускать… да кто ж мне даст-то, — пробормотал он.

— Это шавки Студеного? — спросил я, уже зная ответ.

Никодим только губы сжал и глянул на дверь, будто ждал, что сейчас кто-то еще войдет.

— Его, его, — прошипел он. — Эти двое тут как у себя дома. Сядут, выпьют — и, почитай, всякий раз начинается… А коли не нальешь — так… — он махнул рукой, не договорив. — И городовые с ними сладу не имеют. Кажный раз выкручиваются, паразиты!

Я посмотрел на лежащих на полу и прикинул, как поступить дальше.

— Никодим Алексеич, есть кого в Горячеводскую послать? К атаману Степану Игнатьевичу Клюеву?

— Так могу, Саньку вон пошлю, племяша своего, он мигом.

Я присел за стол, достал листок бумаги и быстро набросал записку для Клюева: так, мол, и так, подельники Студеного схвачены в трактире, надо забрать и по тому же делу с выселками их провести — авось чего удастся выведать.

— Вот, держите. Пусть Санька ваш атаману передаст. Он казаков пошлет — заберут этих нелюдей. Ну и, думаю, после того нескоро вы их увидите, а может, и вовсе… — я улыбнулся, закончив.

Видать, улыбка моя сказала очень многое. Взрослый трактирщик, протянувший руку за запиской, даже шаг назад сделал, потянулся было перекреститься, но, похоже, опомнился и взял себя в руки.

— Санька!