Ловелас. Том 4 - Илья Взоров

— Тогда — позвони, когда соберёшься. Я встречу.

— Позвоню.

Охранник за моей спиной негромко кашлянул — оставалось пять минут. Мы оба это услышали. Эстер потянулась за перчатками. Стала надевать их, медленно, по пальчику.

А я, провожая её взглядом — как сидит, как держит спину, как застёгивает на запястье часовой ремешок, как тянется за сумочкой, — внутри у себя уже двигал фишки по политической карте.

Если — а это, кажется, уже не «если», а «когда» — мне предстоит война с Хёрстом, то воевать с ним надо там, где он реально имеет власть.Не в Лос-Анджелесе и не в Нью-Йорке. Воевать надо в Вашингтоне. Там его враги, там его друзья, там его сенаторы, там его подкуплённые конгрессмены, и там — что важно — его рычаги на федеральный почтовый закон, на ФБР, на администрацию Эйзенхауэра. Если я хочу не отбиваться, а наступать — мне нужно туда. Самому. С журналистом из «Вашингтон Пост», у которого есть лично обиженная на отца дочь и личный мотив помочь.

Эстер встала. Чуть наклонилась к перегородке.

— Береги себя, Кит.

— И ты, Эстер.

Она развернулась, кивнула моим соседкам по столикам — теперь уже с короткой человеческой улыбкой, — и пошла к выходу. Каблуки её щёлкали по бетону. Все провожали её взглядом до двери.

Меня увели обратно в камеру.

Хэнк лежал на верхней койке, крутил чётки.

— Ну? — спросил он, не отрываясь от потолка. — Что за очередная принцесса приходила?

— Принцесса, Хэнк, — сказал я, садясь на нижнюю и закидывая руки за голову. — Только её папа — людоед. И мне с этим людоедом скоро в Вашингтоне разговаривать.

— О-о-о, — сказал Хэнк уважительно. — Тогда тебе и в самом деле скорее на волю надо. Идем заниматься? Я договорился насчет внутреннего двора, в прогулочной секции.

 * * *

Внутренний двор для прогулок в окружной тюрьме графства Лос-Анджелес представлял из себя прямоугольник под открытым небом, метров двадцать на десять, обнесённый по периметру высокой сеткой-рабицей, поверх сетки — три ряда колючей проволоки, в углу — будка для дежурного. Не совсем понятно зачем, если и так со всех сторон здание тюрьмы, но видимо, так положено.

Прогулочное время у нашего тира — с трёх до пяти. Народ стандартный: человек тридцать, кто-то с сигаретой, кто-то наматывает круги вдоль периметра, два каких-то ирландца лениво кидают футбольный мяч друг другу. Хэнк отвёл меня в дальний угол — тот, что подальше от дежурной будки и поближе к глухой стене. Снял свою форменную рубашку, аккуратно сложил, положил на бетонный парапет. Я сделал то же самое. Зимний воздух сразу взялся за рёбра, мурашками прошёлся вдоль позвоночника. Хорошо. Тонизирует.

— Кит, — сказал Хэнк, разминая запястья, делая приседания и махи — ты готов к спаррингу. Сегодня попробуем. Правила простые. В голову — не бьём. Контакт лёгкий, рёбра не ломаем. Касание — это уже балл. Кричишь «кийя» на каждый удар. Не для понта — для дыхания. Без выдоха со звуком пресс не каменеет, поймаешь чужой кулак в живот без подготовки — потом неделю кофе не пьёшь.

— Понял. Еще же на испуг берем криком?

— Не без этого. Есть парни, которые от громких звуков впадают в ступор. Тут ты ему двоечку в голову и закинешь.

Мы встали друг напротив друга, метрах в двух. Хэнк поставил санчин — носки внутрь, бёдра подобраны, кулаки у бёдер. Я поставил то же. Двое ирландцев перестали кидать мяч. К нам, не спеша, начали стягиваться. Трасти Сэл, у будки дежурного, сделал вид, что не смотрит, и пододвинулся на полшага ближе. Из соседних групп подошли мужики — четверо итальянцев от Джанко, поляк Гольдман с папироской, какой-то незнакомый рыжий парень из шестой камеры. Образовалось плотное полукольцо. Кто-то достал сигарету и закурил, словно у нас тут перерыв в боксёрском зале.

— Начинай, — сказал Хэнк — Хадзимэ!

Я двинулся первым — короткий шаг вперёд, прямой кулак в район солнечного сплетения, выдох с резким коротким «ки!»-звуком, не очень-то правильный, но Хэнк говорил, что лучше так, чем молча. Хэнк блок поставил небрежно, тыльной стороной предплечья сверху вниз, и у меня сразу мгновенно онемело запястье — словно меня ударили коротким железным прутом. Я едва не вскрикнул. У него предплечье, оказывается, было набитое как кость. Я отдёрнул руку, потёр запястье.

— Это блок «гедан-барай», — спокойно прокомментировал Хэнк, не выходя из стойки. — В Годзю им режут атаку насквозь. Если ты выставишь голую руку — у тебя через две недели тренировок будет лиловая полоса от плеча до кисти. Двигайся дальше.

Двинулся. Попробую серию. Ударил прямым ногой маэ, тут же рубанул ребром ладони по ключице. Хэнк сместился на сантиметр, мой пинок прошёл мимо его рёбер, новый блок рукой и в тот же момент его собственный кулак — короткий, почти без замаха, на одном движении бедра — толкнул меня в солнечное сплетение.

— Кийя!

Не ударил. Толкнул. Но даже от этого «толчка» у меня моментально перехватило дыхание, и я отшатнулся на полшага.

— На выдохе! — гавкнул Хэнк, припомнив. — Я тебе говорил!

Зрители у нас за спинами загудели. Один из ирландцев крикнул:

— Двадцать баксов на Хэнка, кто против?

— Тридцать на Кита, он потяжелее будет, — отозвался Гольдман с папироской в зубах.

— Ну из ря, — буркнул кто-то третий. — Ставить против Олсена — что против ветра ссать.

Я снова пошёл вперёд — выученный за неделю удар стопой, лоу-кик, в район Хэнкова бедра. Тот лишь поднял свою ногу, и тут же ответный маваси-гери левой. Лёгкое касание — но все-равно больно. Я едва устоял на ногах.

— Кий-я! — заорал Хэнк с таким азартом, что у меня в ушах зазвенело.

Толпа взвыла.

Мы кружили друг вокруг друга минут десять. Хэнк меньше меня — на полголовы, в плечах уже, в торсе плотнее, но компактнее. А еще быстрее меня раза в два. Я только начинал удар, он уже знал, куда я двинусь, и уже стоял там, куда мне нужно было попасть. Его ребро ладони — твёрдое, как деревяшка, — три раза за эти десять минут чиркало мне по предплечью на блоках, и каждый раз я зажимал зубы и думал: «Господи, он же сейчас