Корсаков. Том 3 - Владимир Кощеев

день пролетел быстро. Метёлкин не особенно усердствовал после исцеления шестерых перепивших дворян, и мы ограничились тем, что впервые на моей памяти просто ставили на ноги всех пациентов госпиталя, куда нас отправили.

Всех до единого.

В итоге к полуночи мы оба были выжаты, высушены, а потом с нас тёркой сняли цедру. К концу дня что я, что Всеволод Серафимович сидели на жёстких металлических стульях в приёмном покое и трясущимися руками удерживали пляшущие в пальцах стаканчики с сиропно-сладким кофе.

Мысль о том, что завтра день рождения Дарьи Михайловны отошла на задний план, вместе с воспоминанием о встрече с одноклассниками. Главным резко стало осознание, что завтра — выходной, и я смогу восстановиться. Этот вопрос стал мне значительно ближе и важнее.

— Сто два человека, — откинувшись на спинку жёсткого металлического стула, который тут же возмущённо заскрипел, проговорил Всеволод Серафимович. — Мы с вами, Иван Владимирович, сегодня поставили рекорд.

— Это радует, — сделав глоток и с трудом протолкнув сладкую до тошноты жидкость, ответил я. — Но не очень сильно.

— Скажете сегодня вашей матушке всё, что думаете по этому поводу, — с привычной усмешкой ответил Метёлкин. — Это полностью её инициатива. Теперь раз в месяц каждый целитель должен приходить в один из госпиталей, лечить всех, кого сможет. По результатам будет премия. Или штрафы.

Внутренней кухней корпуса я прежде не интересовался, но теперь, когда Анастасия Александровна взяла бразды правления в свои руки, я уже мог сказать, что погрузился в это с головой. Матушка не только заставила подчинённых пахать, как проклятых, она сократила бюрократический аппарат сразу в четыре раза, упразднив дублирующие должности. Не выставив людей на улицу, а дав им то, что в моей первой жизни называлось золотым парашютом.

Недурно получить пять окладов за раз, хоть и лишиться службы. Тем более что никому не плевали в карму, оставляя дурную характеристику. Если, разумеется, человек исправно нёс службу. Подчинённые не виноваты в том, что начальство раздувало штат, чтобы скрыть финансовые махинации.

Бюджет корпуса позволял и не такое, я уже видел у матушки в кабинете расчёты.

— Это полезно, — удерживая подрагивающий стаканчик, ответил я. — А то я подозреваю, что большая часть корпуса не соответствует своим должностям и чинам. Так хоть опыта наберутся.

Метёлкин кивнул, и приложился к напитку. Он даже не поморщился от сладости, просто залпом добил всё, что оставалось в стаканчике. Я видел, как ходит его кадык, и меня тошнило только от того, что я представлял, что он сейчас чувствует.

— Всё, отработали, и можно возвращаться с отчётом, — смяв ёмкость, сказал Всеволод Серафимович. — Завтра у нас с вами выходной, но советую сильно не увлекаться, Иван Владимирович. Вы уже видели, что происходит с одарёнными, если они пренебрегают собственным мозгом и инстинктом самосохранения.

Я улыбнулся, и поднялся со своего стула. Металлическая мебель заскрипела, и я поморщился от этого звук. Сил на то, чтобы держать лицо, и играть невозмутимого аристократа уже не было.

Вместе мы покинули госпиталь и сели в дежурный автомобиль. Водитель молча тронулся с места, и я просто отрубился от усталости на сидении. Очнулся только от лёгкого толчка куратора. Метёлкин тоже выглядел сонным, но держался.

— Идёмте, Иван Владимирович, — сказал он, кивая мне на выход, а когда мы уже оказались на улице, продолжил: — Вы хорошо держитесь, так что не волнуйтесь о том, как вам тяжело сейчас. Думайте о том, скольким людям вы сможете помочь после того, как переживёте этот опыт слабости.

— Спасибо, Всеволод Серафимович, — отозвался я, заходя в здание корпуса рядом с куратором. — Я и сам понимаю, что с каждым днём становлюсь лучше, как целитель.

Он ничего не ответил, и даже не кивнул. Метёлкин шёл прямиком к стойке, чтобы сдать отчёт за день.

Девушек за ней, кстати, тоже стало меньше. Теперь только два администратора за смену. Но конкретно сейчас сидела уже не те, с которыми мы виделись утром. Время на часах уже почти перевалило за полночь.

— Доброй ночи, господа, — кивнула блондинка нам.

— Доброй, Анна, — отозвался Всеволод Серафимович. — Метёлкин и Корсаков закончили.

Он занялся передачей отчёта, и я не стал уходить, пока куратор не получил подтверждение, что наша работа принята. Молча попрощавшись, мы разошлись каждый в свою сторону — Всеволод Серафимович отправился пешком от корпуса, а я сел в машину и без слов отрубился на заднем сидении.

* * *

Утро началось не с кофе.

Телефон на прикроватной тумбочке дрожал от вибрации, заставляя меня взять его в руки, даже не открывая глаза.

— Корсаков слушает, — сонно проговорил я.

— Иван Владимирович, — раздался в трубке голос Калашникова. — Извини, что разбудил, но не мог не позвонить, раз уж вернулся в Москву.

Я сразу же сел на постели и, прокашлявшись, заговорил:

— Рад слышать, Александр Николаевич.

— Я сегодня в полночь возвращаюсь, так что времени у меня в столице немного, завтра в восемь утра я обязан быть на месте и слушать лекции. Надеюсь, сегодня с вами увидимся?

— С превеликим удовольствием, — ответил я. — Когда я ложился, других планов у меня не было.

Калашников коротко посмеялся.

— Тогда до встречи, ваше сиятельство.

Он положил трубку, и я только сейчас посмотрел на время. Шесть утра.

— Что ж я маленьким не сдох, — проворчал я, и свесил ноги с постели.

Ложиться и досыпать уже было бессмысленно, после экстренной побудки я всё равно теперь не усну. А так будет время решить вопрос, на который у меня вчера не хватило ни мыслей, ни сил.

На празднование дня рождения Дарьи Михайловны меня никто не пригласил, и этому было разумное объяснение. Великий князь дал мне неделю срока, а потому моё присутствие на празднике было действительно лишним. Раз мне велели думать семь дней, нечего приближаться к той, кто может смазать мои размышления.

Это для себя я старый дед, который уже прожил полноценную жизнь и теперь получил второй шанс. Для окружающих я пусть и талантливый целитель, но всё ещё сопляк, у которого в черепной коробке гормоны пляшут, закрывая мозгу доступ к телу. Так что отдаление разумно и объяснимо.

Но никак не снимает с меня обязанности всё же отправить подарок. Ведь я не перестал быть частью свиты её императорского высочества. А учитывая всё, что происходит вокруг нас, дар должен был быть приличным, но без каких-либо намёков. Его всё равно проверят все возможные службы, и слухи о том, что граф Корсаков преподнёс Дарье Михайловне, растекутся по всему свету быстрее, чем сама наследница престола увидит мой подарок.

Потерев лицо, я направился в