Не судите ведьму строго - Светлана Калинникова

Кто-то не помнил, как ее зовут, кто-то считал, что таким образом проявляет свое уважение. Сделав вид, что она не расслышала, Лина решительно открыла дверь и собиралась выйти. За ручку дверь вместе с ней взялась еще одна женская рука.

Сойдя с порожков магазина, Лина обернулась. Это была мать Ирины — Антонова Дарья Дмитриевна. Женщина не могла вспомнить, как выглядела в суде Антонова, но на фоне собранного, властного мужа она выглядела серо и неприметно. Это не относилось к одежде и общему ухоженному и миловидному облику, скорее к общему образу. Муж подавлял ее.

— Здравствуйте, Ваша честь!

— Вы можете ко мне обращаться по имени и отчеству.

Фальшивая улыбка скользнула по губам женщины. Антонова вроде бы приветливо растягивала губы а-ля «безупречная дама», но взгляд ее был колючий как при встрече с идейным противником.

— Анна Владимировна?

— Ни разу не угадали, — сдержанно ответила Лина, — Ангелина Николаевна.

а лице Антоновой мелькнуло подозрение, что в голосе Лины звучит насмешка. Но Лина выглядела абсолютно спокойно смотреть на нее, и она продолжила:

— Простите… Память девичья… Муж мне всегда так говорит, когда я забываю о мелочах. Муж очень наблюдательный человек.

Намеренно или нет, Антонова дотронулась до кольца на безымянном пальце. Лина считала этот сигнал. Но не поняла, она делает это неосознанно или откровенно намекает на ее незамужний статус. Лина списала это на свою излишнюю впечатлительность.

— Я спешу, — сказала Лина, давая понять, что никакой дальнейшей беседы не предполагает.

— Мы очень переживаем с Сережей. Он так удручен. Эта трагедия нас сплотила, но совершенно опустошила с другой стороны. Потерять сразу двух детей… это так страшно…У вас есть дети?

Нет, это не впечатлительность. Антонова знает о ней больше, чем следует знать свидетелю о судье, и зачем-то сейчас в общественном месте пытается завязать неуместный разговор.

Похоже, она недооценила эту дамочку. Работа приучила к ее покорности. Гражданин может быть не доволен, но только письменным документом за твоей подписью — решением или приговором. В остальных случаях будь добра объяснить — не повышая тона, повторить — скрывая желание, назвать идиота идиотом, и не заметить хамства — не роняя достоинства. Она умела пресекать в процессе зарвавшегося истца или ответчика за выпады в отношении противной стороны или суда.

— У меня нет детей, — просто ответил Лина, — но, если вас остро интересует этот вопрос, то спрошу, какое он имеет отношение к вам лично и к делу, которое я рассматриваю?

Улыбка приклеилась к Антоновой. Проста актриса погорелого театра. Она словно пребывала в какой-то роли не своего амплуа, и пыталась вжиться в нее для грядущей премьеры.

Лина воспитала навык не опускаться на уровень хамства, и не находила для себя допустимым общаться с людьми нагло и дерзко. Хорошая она или нет, не ей судить, но уважение к себе в ней было привито с детства. Именно поэтому нелепый фарс недоартистки нужно было прекратить.

— Вы не так меня поняли. Я просто хочу донести до вас как тяжело мне и Сереже, ведь один ребенок убит, другой — убийца. Эту боль не передать: вложить силы в достойное воспитание и образование ребенка и получить в итоге монстра.

Хорошо, что до этого кошмара не увидела моя мать, передавшая ей дар ведьмы. Ходить в суд, слушать подробности, снова и снова убеждаться, что мы жили с чудовищем — нелегкое бремя. Она моя дочь, как мне не горько, но Сергей весь извелся, нервничает. У него больное сердце, и я иногда боюсь, что станусь совсем одна. Быть может, есть возможность ускорить этот процесс?

Чрезмерно любезный тон и упорное желание узнать от нее подробности рассматриваемого дела окончательно убедили Лину в том, что в словах и поведении Антоновой не все так, кажется.

«Не это ты хотела узнать. Я для тебя должностное лицо, и, конечно, с позиции гражданина-потребителя, должна в полной мере отрабатывать свой хлеб. Не так — булку, масло и икру. Сейчас из мышки, которую я видела в заседании, ты не преобразилась в хищную кошечку, потому что по сути — крыса», — подумала Лина.

— Сроки рассмотрения дела носят разумный характер. Это все, что я могу сказать вам. Скоро закончится перерыв, я спешу на работу.

Она видела, что у машины Антонову ждал муж. Он сделал вид, что не узнал Лину. «Значит, инициатором разговора является Сергей Антонов. Зря я на нее взъелась. А Дарья, как зависимая и слабая жена, готова угождать ему во всем. Даже помочь поскорее избавиться от дочери, ее дочери. Да еще до одури боится лишиться мужа» — подумала Лина.

Под влиянием неприятного разговора, задушив в себе любое проявление хорошего воспитания, Лина, повернулась Антоновой спиной и поспешила на работу. Антонова словно поставила себе цель вывести ее из себя и проверить ее выдержку. Так настырно ведут себя люди невежественные и злые.

'Провались ты пропадом, — в сердцах подумала Лина, — испортила настроение, овца. Ладно, допустим, муж заставил со мной поговорить, ему не терпится наказать убийцу сына. Или Антонов ее подавляет? Да, он властный, может. Хотя сам в сторонке стоял, а жену ко мне подослал.

Но у нее ко мне неприязнь через край выплескивалась. Главное, не пойму, чего она привязалась-то? Мы с ней раньше не были знакомы, мужика не делили и не делим. Никакой власти она надо мной не имеет, да я даже не помню, чем она занимается. Даже, если предположить, что цель этих нападок — запугать. Допустим, муж приказал. Так зачем? Я не просто тетка с улицы, а судья. Да я ведьма, в конце концов! Она-то против меня жидковата будет!'

Лина успокаивала себя, что это глупые мысли. Дурная баба всю жизнь прячется за мужа и теперь до дергающегося глаза боится, что судья расстроит его, доведет до сердечного приступа. Похоже, что потеря детей, о которой так драматично говорила, тревожит ее меньше. За мужем стоят деньги и статус, и привычная необремененная заботами жизнь. Поговорить в Трибунале она с ней не может, вот и постаралась воспользоваться неожиданной встречей. Но это все пустые хлопоты.

Глава 16

Полетаем

Лина всегда жила по расписанию. Каких-либо клочков бумаги на холодильнике или в сумочке она не признавала: все держалось в голове. «Тренирую память», — объясняла она себе. Свое внутренне расписание Лина распространяла чуть ли не до конца месяца. Естественно, что-то забывалось, что изменялось под влиянием обстоятельств,