Я – Легенда! Книга IV - Жорж Бор

Заметив на капоте головной машины знакомый герб, я удивлённо вскинул брови, и жестом приказал суперам разойтись в стороны. Ульяна завершила тренировку, но осталась стоять на большом валуне, контролируя прилегающую территорию.

Машины резко остановились и из передней почти вывалился виконт Овчинников. В руке наследник рода Овчинниковых держал позолоченный пистолет, от которого мощно фонило кристаллической связью. Следом за своим господином неохотно выбрались из машин гвардейцы сопровождения.

— Пошли прочь, оборванцы! — повелительно махнув рукой суперам, процедил виконт, но те даже не пошевелились. Наследник великого рода направился прямиком ко мне. Руки парня добела сжались на рукояти оружия. — Ты, безродный ублюдок! Ответишь мне за всё! Из-за тебя у моего рода начались эти проблемы, и я решу их так, как подобает решать проблемы от бездомных псов.

С этими словами виконт поднял оружие и направил мне его в лоб, а я удивлённо посмотрел сначала на него, а потом на предводителя суперов Кристальных гор, стоявшего в паре шагов от меня.

— Должно быть, это какая-то шутка, господин барон, — предположил Ярый.

Глава 9

Сердце Гор

Кавказский мегаполис

Зал Совета старейшин

Глубоко под камнем Кавказского хребта, там, куда физически не может попасть ни один чужак и куда никогда не падала тень летающего острова, билось Сердце Гор, и вот уже третий день оно билось в другом ритме, нежели прежде.

Его нельзя было увидеть глазами и почти нельзя было различить даже истинным зрением, слишком большим и слишком древним был этот кристалл, вросший в самую «кость» хребта ещё тогда, когда Сопряжение только разорвало небо над миром.

От Сердца, словно нервная система человека, расходились нити кристаллической связи, тянувшиеся и к барьеру, что держал бесконечный купол над всем народом гор, и к живой плоти барсов, чьи татуировки силы с рождения врастали в общую сеть.

У Кавказа не было двенадцати кристаллов, как у обычного имперского полиса. У Кавказа было одно-единственное Сердце, и потому, стоило ему заболеть, эту боль ощущал каждый барс, от седого хранителя до сопливого мальчишки, которому лишь недавно легла на скулы первая руна.

Оттого и собрался совет, ведь третий день в ровном, привычном за столетия гуле кристалла поселилась чужая и тревожная нота, будто старик, давно сроднившийся с постоянной болью, вдруг почувствовал под сердцем нечто новое и понял, что это уже не старость, а… близкая смерть.

Зал Совета не знал ни позолоты полисов, ни белого камня острова, его вырубили в чёрном базальте те, чьи имена давно стёрлись, и с тех пор его стены лишь покрывались копотью, от факелов на стенах. Вдоль стен, на каменных скамьях, застеленных шкурами, сидели старейшины.

Все, как один, чрезвычайно старые мужчины, чьи лица были иссечены рунами так густо, что уже не разобрать было, где кончается кожа, а где начинается узор. И каждый из них заслужил свое место, ведь здесь, на Кавказе, в отличие от столицы, власть мерили не грамотами и титулами, а кровью, силой и числом зим, что человек выстоял против гор и не сломался.

Вот только того, кого совет более всего желал бы услышать, среди сидящих не было и быть не могло: Аслан, один из сильнейших барсов горного народа, был отправлен на север, в имперские земли, и вот уже которую неделю оставался там. Опытный воин, он не был гонцом или соглядатаем, сейчас он был жизненно важной связью между Кавказом и странным бароном, находящемся за полстраны от родных вершин. Дойти до гор могло только его слово, и дойти оно могло лишь так, как испокон веку доходили вести с чужбины, с оказией, устами того, кто проделал долгий путь назад.

Такой человек стоял сейчас в середине зала, где камень был вытерт ногами десятков поколений до зеркального блеска. Молодой барс, добравшийся до гор на рассвете, с дорожной пылью в складках лица и с татуировками, ещё тусклыми от долгой работы в пути.

Дед Аслана, старейший из хранителей Сердца, поднял руку, и негромкий говор, каким переговаривались старики в ожидании, разом стих.

— Говори, — сказал он голосом тихим и сухим, как шелест каменной крошки родных гор. — Ты нёс это слово через полмира. Передай его так, как тебе доверили.

И гонец, с его безупречной памятью, что отличала барсов, зачитал отчёт Аслана слово в слово, ничего не прибавив и не убавив, и то, что он говорил, заставляло стариков одного за другим подаваться вперёд. Аслан доносил совету об удивительном простолюдине без крови и рода, к которому привязался кристалл класса А+. Тот самый камень, что сжёг бы дотла любого имперского князя, дерзнувшего к нему прикоснуться; о том, как этот безродный на глазах у всей столицы поставил на колени главу великого рода и убил его так буднично, будто раздавил насекомое; и о том, как он сорвал с мёртвого тела изумрудный артефакт, сгусток той самой проклятой силы, перед которой народ гор столетиями творил охранные знаки, и растёр его голыми руками, без вспышки и без следа, будто выпил без остатка.

Он рассказал еще много чего, что было пока не фактами, а домыслами Аслана, но, всем присутствующим был известен здравый, холодный ум барса, поэтому его домыслы, они… скорее всего были также правдой. И то, что рассказывал Аслан о возможностях молодого барона, поистине… внушало трепет!

По залу прошёл ропот, и кто-то из младших старейшин, если так можно назвать деда, разменявшего вторую сотню, коротко и презрительно рассмеялся, бросив, что всё это старые сказки, что безродные смертники с чёрными имперскими фамилиями в столице появляются чуть ли не каждый год и хоронят их через неделю и что Аслан, видно, стал доверчив вдали от дома.

Однако, гонец, дождавшись тишины, передал дальше то единственное, ради чего Аслан и слал весть через полмира, что барон говорил с ним на тайном наречии барсов. Легко и свободно, а еще более чисто, чем Аслан когда-либо слышал. В том числе, и от всех здесь присутствующих.

Вот теперь в зале стало по-настоящему тихо, потому что тайному