Митяй - Дмитрий Лифановский

Спустя несколько минут в зал, светясь радушной улыбкой на округлом добром лице, впорхнула классическая бабушка с картинки, с тазиком румяных ватрушек в морщинистых руках. Тёплый, ласковый взгляд скользнул по мне, согревая душу.

— Здравствуй, Митяша, — и голос ласковый, обволакивающий, возвращающий в детство. — Баба Маша я, — она сразу представилась и заворковала, накрывая на стол.

Она металась с веранды в зал и обратно, расставляя на столе чашечки, вазочки, блюдца. От помощи моей категорически отказалась. Зато успела буквально на ходу расспросить меня обо всём. Как доехали, как устроился, как мне понравилась Зимиха. Посетовала на Леньку-обормота, который совсем допился. Рассказала, что огурцы нынче прям уродились — уже август, а ещё идут. Я не успел оглянуться, как мы втроём уже сидели за столом и швыркали ароматный чай по-купечески из блюдечек. Баба Маша подкладывала мне ватрушек, пододвигала вазочки с вареньем и мёдом, маслёнку с домашним маслицем. Не всякая бабушка так обхаживает родных внуков, как это делала эта замечательная бабулька.

— Ты кушай, Митяша. Кушай. У нас-то с Толиком бог детей с внучками забрал, — она швыркнула носом, смахнув рукавом рубахи слезу.

— Марья! — как-то неуверенно застрожился ни с того ни с сего деда Толя.

— Да, Толюшка, да, — закивала старушка, и дед как-то сник, виновато взглянув на меня. — Старшенького-то сыночка у нас, как тебя, Митяшей звали. Агроном был. Институт в Омске закончил сельскохозяйственный. Женился там. Внучок Егорушка родился, потом внученька Ирочка. А перед войной его на Западную Украину перевели. Уехали они. И пропали. Ну и нешто. Митенька-то он занятой. Большой человек. Некогда ему.

Вот тебе и ладушки-оладушки. Теперь понятно, что дед-то так напрягся. Крыша-то у бабы Маши плотно подтекает.

— Маш, не надо, — казавшийся мне до этого уверенным в себе и даже немного нагловатым деда Толя сейчас не был похож на себя. На скулах у него играли желваки, глаза ввалились и смотрели на жену с тоской и непередаваемой нежностью.

— Да что ж не надо-то? — удивлённо всплеснула руками баба Маша. — Вот Митяша из Смоленска приехал. Может, видел там Коленьку-то нашего.

— Погиб Николай. Под Смоленском, — отрубил дед.

— Да что ты такое говоришь, старый дурак⁈ — бабка перетянула деду Толю полотенцем. — Ясно же было написано — пропал. Пропал — понимаешь? Не погиб. Не было похоронки-то. Письмо вот прислал. Что в Смоленск их перевели, что не отдадут город. Не пустят к Москве супостата. А ты говоришь. Как там Смоленск-то, Митяша? Красивый город? — она снова посмотрела на меня ласковыми, блёкло-голубыми глазами.

Твою же! Как⁈ Как мне смотреть ей в глаза⁈ Что говорить⁈

— Красивый, баба Маша, — хрипло выдохнул я, уткнувшись в чашку с чаем и не чувствуя обжигающего нёбо кипятка.

— А Коленьку? Коленьку нашего не встречал там?

Сука! За что мне это⁈ 1959-й! Четырнадцать лет прошло! Восемнадцать, если с сорок первого считать! А она всё ждёт! Надеется! И дед! Деда Толя тоже ждёт! Иначе не звал бы меня к себе. Просто держится лучше. И понимает всё. Но верит. Другой, слепой, беззаветной верой. А мне? Мне-то что делать⁈

— Не встречал, баб Маша, — как можно спокойней ответил я, натягивая на лицо беззаботную маску. — Я же не из самого Смоленска. Из Колодни. Это посёлок такой — окраина почитай.

— Жалость-то какая. Ну, оно и понятно. Нешта Смоленск побольше даже Барнаулу будет. Ты кушай, Митяша, кушай. Медок вот. Вкусный. Деда моего, — она ласково провела морщинистой, с пигментными пятнами рукой по плечу деду Толе, — Антипка-сосед завсегда угощает. А у Антипки во всём районе самый лучший медок. Ему даже грамоту почётную в крайкоме давали!

На крыльце послышался грохот, и раздался звучный голос:

— Хозяева, дома есть кто?

— Яшка, ты что ль?

— Я, дядь Толь.

— Ну заходь, что под порогом стоишь…

Послышались шаги, и в зал зашёл высокий долговязый милиционер с типично татарскими чертами лица.

— Привет, дядя Толь, здрасьте тетя Маша, ну и тебе привет… Дмитрий? — он, сурово сдвинув к переносице косматые брови, смотрел на меня, а в руке у него болтались вставленные одно в другое мои ведра.

Глава 8

Тугой горячий ветер бил в лицо, выбивая из глаз слёзы. Явно большой для моей мальчишеской головы белый шлем с козырьком, кожаным назатыльником и милицейской кокардой на лбу упрямо сползал на нос. Губы сами по себе растягивались в митяевской счастливой и гордой улыбке. А мимо проносились дома, домишки и длинные бараки с покосившимися сараями в открытых всем ветрам дворах. Зимиха оказалась не такой маленькой, как мне подумалось изначально.

Огромное село со своей амбулаторией, аптекой, несколькими магазинами и автостанцией, с которой два раза в день автобусы ходили в райцентр и два раза в неделю — по субботам и понедельникам — в Барнаул. И это ещё не всё. Рядом с автостанцией строился клуб, а на выезде — кирпичный завод и пимокатка. В планах на будущее — ещё и молокозавод. Размахнулся совхоз масштабно.

Это всё поведал мне, перекрикивая рёв мотора мотоцикла, дядя Яша. Ну, или лейтенант Ювашев Яшар Фатихович — местный участковый. Единственный на три села: Зимиху и соседние Андреевку и Барышниково.

Огрёб от участкового за свой глупый героизм я знатно. Оказывается, половина улицы видела, как я, словно герой-панфиловец под танк с гранатой, бросился с ведрами под алкоголика Леонида. А вот сам сиварь меня даже не приметил и пребывал в стойкой уверенности, что он просто споткнулся. А иначе он бы — ух! Прибил Нинку-паскудницу за то, что она снюхалась с Ярыгой! И не трогали его никакие уверения, что Нинка Ярыге нафиг не нужна.

Более того, сей факт очень сильно оскорбил местного Отелло, и он с пьяной горячностью тут же начал доказывать всем вокруг, что его Нинка — ого-го и вообще… Закончилась сия драма всеобщими слезами. В приступе раскаяния плакал пьяный Леонид, плакала побитая Нинка, даже продавщица Светлана всплакнула после того, как Бурасиха долго и душевно извинялась перед ней. Старушки-зрительницы за своими заборами тоже украдкой вытирали сухие глаза, глядя на примирение семейства Бурасовых.

Не плакал только милиционер дядя Яша. Под причитания участников и свидетелей он сурово и непреклонно заполнял протокол. Чтобы спустя полчаса разогнать всех с площади и, устало вытерев пот, засунуть исписанную химическим карандашом бумажку в