Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Год подожди. Всего год. Если через год скажешь «уйти» — я сам тебя увезу куда скажешь.

— Зачем? — она смотрела прямо, не мигая.

— Потому что… — он запнулся, ища слово, — потому что мне кажется… что ты не такая, как все.

— Это не причина, — бросила она.

— Ладно, — он поднял руки. — Пусть так. Тогда… просто клянусь. Год. Ни пальцем не трону. Ни один мой воин тоже. Клянусь, понял?

Она стояла неподвижно, сжала плечи, будто готовилась к новому удару, и всё же не сдвинулась ни на шаг. В её взгляде, полном злости и усталости, по-прежнему жило неверие: ни тени облегчения, ни благодарности — лишь осторожное, упрямое ожидание, что за этим предложением скрыта новая ловушка. Она молчала, не отвечая ни словом, ни жестом, только дышала часто, едва заметно дрожа.

И тогда Владимир, шестнадцатилетний, неуклюжий, сгорбившийся от внутреннего жара, от усталости и тяжёлого груза, который внезапно свалился на его плечи, вдруг произнёс, чуть осипшим голосом, срывающимся на детскую обиду:

— Клянусь богами и мечом… что не дам тебе погибнуть.

— Зачем? — повторила она уже тише.

— Потому что… — он провёл рукой по затылку, смутившись, — ну… потому что ты живая. Не как все.

Она фыркнула.

— Великая причина.

— Ну не умею я иначе! — вспыхнул он. — Я клянусь, ясно?! Всё!

Дружинники переглянулись в полутьме, кто-то презрительно хмыкнул — коротко, сдержанно, будто в этом было всё: недоверие, насмешка, раздражение. Несколько человек отвели глаза, кто-то посмотрел на Владимира с ожиданием, с насмешкой, с сомнением. Кто-то медленно покачал головой, но никто не решился громко возразить — круг сузился, голоса стихли, остался только треск костра да тяжёлое дыхание.

Кира стояла посреди этого круга, не шелохнувшись, будто её вылепили из той же глины, что и земля под ногами. Тени от костра плясали по её лицу, выхватывали острые скулы, выбеленные губы, застывшие в тонкой, упрямой линии. Она смотрела мимо Владимира, взгляд стеклянный, тяжёлый, будто где-то далеко.

Пауза была длинной, вязкой, наполненной затаённым гулом: ночь ждала, что же она скажет, как поступит с этой неожиданной, неудобной свободой.

Она молчала, держась за это молчание, как за последнюю защиту. Только плечи у неё вздрагивали, дыхание было редким, нервным. Потом, опустив глаза, глухо, еле слышно, она сказала:

— Хорошо. Но если обманешь — я сбегу.

— Попробуй, — он усмехнулся. — Я тебя найду.

— Не найдёшь.

— Найду.

— Не найдёшь! — почти крикнула она.

— Найду. Потому что… — он шагнул ближе, — потому что теперь я знаю, как ты смотришь, когда врёшь.

Она застыла на месте, плечи сжались, пальцы скрючились в траве. Впервые за всё время опустила глаза — упрямая, молчаливая, но в этот момент не выдержала взгляда ни Владимира, ни костра, ни самого круга дружинников, что притихли вокруг. Тени прыгали по её щекам, огонь выхватывал из темноты то одну, то другую царапину, губы дрожали, но слова закончились. Лишь дыхание становилось всё тише.

Пламя костра хлопнуло неожиданно громко, вырвалось вверх целым роем искр — они взметнулись в чёрное, пустое небо, исчезли за пределами лагеря. Миг — и вся сцена в лесу дрогнула, как зыбкое отражение на воде, стало тусклой, неясной, смылось вместе с гулом голосов, с запахом сырой листвы, с влажным холодом травы.

Память оборвалась, словно кто-то вырвал её изнутри, не дав досмотреть, не дав досказать. Всё исчезло — лес, костёр, лица, детский голос и ощущение первого, настоящего выбора. Всё ушло.

Владимир резко вдохнул, закашлялся, как будто только что вынырнул из-под воды. Вернулась лавка в покоях, скрип дерева, пустота комнаты, тяжёлые шторы, в которых дрожали тени от неяркого огня. Воздух был спертый, густой, пах старым мёдом и железом. Всё вернулось — и вместе с этим, почти осязаемо, осталась в груди тяжесть: тот самый голос из детства, который он слышал, но никогда не признавал вслух.

«Клянусь, что не дам тебе погибнуть».

Владимир прикрыл глаза, провёл рукой по лицу, задержал ладонь на лбу, будто хотел стереть этот чужой, юный, сломленный голос. Внутри раздалось острое, режущее: «А я что сейчас делаю? Во что мы превратились?».

Он не смог додумать эту мысль до конца. Она оборвалась сама, осталась где-то между сердцем и горлом, мешая дышать.

В покоях снова стало так тихо, что слышно было собственное дыхание — неровное, прерывистое, тяжёлое, как у человека, которому нечем оправдаться перед прошлым, даже если никто не ждёт ответа. Тени качались по стенам, и с каждым вздохом комната казалась всё теснее — как те леса, из которых не уйти ни тогда, ни теперь.

Лавка под Владимиром скрипнула глухо, будто жалуясь на чужой вес. Он подался вперёд, почти сгорбился, локти упёр в колени, а ладони сцепил так крепко, что костяшки побелели, кожа натянулась, жилы проступили остро. Свет от очага бился на стенах ломаным огнём — то вспыхивал, то гас, и казалось, сам огонь чего-то ждал, дрожал, не смея осветить всё до конца. Дым от смоляных поленьев висел низко, ел глаза, в углах комнату резал тяжёлый, густой полумрак.

В проёме двери, как тени, замерли трое жрецов. Они стояли почти вплотную друг к другу, в белых, но давно уже посеревших от дыма одеждах. Полы их рубах и верхних накидок были затёрты, на локтях пятна копоти и следы свежей крови — будто и они только что резали скот, или сами проходили сквозь пепелище. От них тянуло густым, тяжёлым запахом: пепел, сырой дым, железо, приторная смесь благовоний и крови — всё это смешалось в один удушливый дух, который не покидал ни капища, ни терема.

Жрецы не говорили ни слова. Их лица оставались неподвижными, словно маски из мела, губы поджаты, взгляды острые, будто ждали не разрешения, а покорности. Старший стоял в центре, руки сложены на животе, подбородок чуть вздёрнут. Другие чуть позади, но тоже прямо, без страха и без усталости.

Владимир не сразу поднял голову. Он чувствовал этот взгляд — тяжёлый, холодный, скользящий по коже, будто невидимая рука щупала его внутри. В груди всё сжалось — обида, тревога, тот самый глухой страх, который не прогнать ни властью, ни упрямством. Спина заныла от долгого напряжения, пальцы на руках дрогнули, но он не разжал сцепленных ладоней.

В комнате пахло не домом, не