Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

за одно воспоминание, крошились, будто осколки. Но вдруг, словно чья‑то тяжёлая рука сорвала засов, внутри с хрустом распахнулась застарелая, глухая дверь — и память хлынула, накрыла его, не оставляя ни щёлки для настоящего.

Он даже не заметил, как всё вокруг исчезло — ни приглушённый шум терема, ни запах дыма, ни тягучий гул за окном. Всё смылось, остался только влажный, чуть прохладный воздух под Новгородом, где пахло мокрой листвой, речной тиной, костровым дымом. Сердце глухо стучало в груди, отдаваясь где‑то в висках, как чужой барабан, и этот звук был единственным, что связывало его с самим собой.

Перед глазами вспыхнула картина — резкая, живая, будто кто‑то вырвал её из чужого сна и подбросил в темноте. «Это было… давно. Шестнадцать… Мы шли от Ильменя… Дружина устала… Лес вязкий, ночь холодная…» Он видел — как будто всё происходило здесь и сейчас.

Огонь костра бился в ночи, освещая круг усталых, молчаливых дружинников. Щёки их блестели потом, волосы спутались, глаза щурились от усталости. Костёр горел неровно, шипел на сырой хвое, швырял искры в ночное небо, а вокруг сидели люди — кто-то хмурился, кто-то перешёптывался, кто-то смотрел прямо в огонь, как будто искал там ответы на свои вопросы.

Владимир сидел чуть в стороне, совсем молодой, почти мальчишка — кожа чистая, щеки ввалились от голода и долгой дороги, волосы растрёпаны, рубаха простая, тонкая, уже вытертая на локтях. Меч лежал на колене — длинный, холодный, рукоять в его руках казалась слишком большой для таких тонких пальцев. Он не знал, куда деть руки, то перебирал рукоять, то водил ладонью по колену, то сжимал пальцы в кулак.

И вдруг — шум, крики на другом краю лагеря. Несколько дружинников вытащили к костру пленницу, девушку, пойманную в кустах — волосы спутаны, платье оборвано, лицо замарано грязью и слезами. Её тянули грубо, за руку, пятки волочились по мокрой, рыхлой земле, где скользили прошлогодние листья. Плечо дёргалось, она пыталась вырваться — дёргалась всем телом, скреблась свободной рукой за ветки, хваталась за траву, но держали крепко, не давали даже встать на ноги.

В круге света её лицо казалось бледным, на щеке полоса от слезы, на губах — кровь, видно, прикусила, пока бежала или когда схватили. Дружинники что‑то выкрикивали — одни смеялись, другие ругались, кто‑то плюнул на землю. Кто‑то держал её за плечо, сжав до синяков, другой сжимал локоть, так что кость проступала под кожей. Она издавала сдавленные, рваные звуки — то ли плач, то ли злость, то ли страх, уже не разберёшь.

Владимир смотрел на неё и вдруг понял — не по книжным рассказам, не по чужим словам, а прямо сейчас, живым телом — как пахнет страх, как по-настоящему трясёт от холода, от усталости, от безысходности. В ушах стоял только стук его сердца, да треск ветки в костре, да чужие шаги, бьющие по ночному лесу.

Он не мог отвести глаз — ни от костра, ни от её лица, ни от собственных дрожащих рук. В этот момент он почувствовал себя одновременно и вождём, и мальчишкой, которому дали слишком много власти, слишком рано. Вокруг все ждали — слова, решения, жеста. А он молчал, не зная, как быть, что делать с этим куском боли, с этой чужой судьбой, которая теперь вдруг стала его.

— Да не трогайте вы её так, — бросил юный Владимир, и голос его был выше, резче, чем сейчас. — Я сказал — не ломайте ей руки.

Дружинник коротко хмыкнул, бросил взгляд на Владимира, и его рука чуть ослабла — пальцы разжались, но так и не отпустили локоть пленницы. Сила в этом захвате всё равно оставалась — в каждом движении чувствовалось, что стоит ей дрогнуть сильнее, сжать кулак, и он снова сомкнёт пальцы до боли, до хруста. Его лицо было хмурым, скула тянулась вверх, глаза бегали, проверяя: не скажет ли княжич что-то против, не захочет ли взять инициативу.

Кира стояла в центре круга, как на дне колодца. Волосы прилипли к лицу, потекли по шее тёмными, мокрыми прядями, по виску тянулась полоса грязи — свежая, липкая, слипшаяся с кровью. На коленях, на ладонях — следы травы, земля под ногтями, рубаха задралась, ткань разорвалась на плече, оставив под синяком узкую белую полоску кожи.

Она дышала тяжело, рвано, неравномерно — грудь то резко поднималась, то с силой опадала. В глазах плескался страх, злость, усталость, но под этим — упрямство, которое не позволяло заплакать при всех. Губы сжаты, щека горела, где-то рядом запеклась кровь, и каждое новое движение дружинника только усиливало этот жар.

Вокруг неё хмурился полукруг лиц — одни улыбались криво, другие смотрели исподлобья, третьи старались не встречаться взглядом ни с ней, ни с Владимиром. Костёр бросал свет на грязь, на мокрые лодыжки, на стиснутые кулаки, на кольца дождевых капель на земле. Тишина повисла тяжёлым покрывалом, будто сама ночь склонилась над этим костром, ждала решения, которого боялись все, кроме огня.

— Я не… я просто шла! — сорвалось у неё. — Чего вы… я ничего не… я заблудилась!

— Да врёт она, княжич, — сказал один из воинов. — Сама подглядывала, слышь, сидела там. Может, шпионка. Может, ещё кто.

— Да какая я шпионка?! — взвилась она. — Я… я от людей ушла, поняли?! А вы… вы меня вниз головой тащили, как скотину! Ты вот! — ткнула пальцем в ближайшего. — Ты мне чуть шею не свернул!

— Заткнись, — рыкнул дружинник.

— Эй! — Владимир резко поднялся. — Ты с ней не ори так. Я же сказал.

Он подошёл ближе, смотрел на неё сверху вниз, пытаясь понять — кто она вообще.

— Ты кто? — спросил он. — Назови род.

— Я… — она сглотнула. — Да никто я!

— Все кто-то, — упрямо сказал он. — В лесу просто так люди не прячутся.

Она отвела взгляд.

— От людей прячутся, — бросила тихо. — Когда люди хуже зверей.

— Это ты сейчас о ком? — нахмурился он.

— О вас, — выплюнула она.

Дружинники загудели, кто-то фыркнул, кто-то усмехнулся.

— Княжич, может, её в стражу сдавать? — спросил воин. — Пусть там решат.

— Или… ну… как обычно… — протянул другой с намёком.

— Как обычно не будет, — отрезал Владимир.

Владимир, не спеша, чуть наклонился вперёд, его тень легла на сырую землю, заслоняя свет костра. Он