Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Кира… — выдохнул он, и имя сорвалось слишком легко, слишком обнажённо. — Ты же… ты же понимаешь… я всё это… я же…

Владимир осёкся. Голос прозвучал жалко — не грозно, не властно, не так, как должен говорить тот, кого боятся. Он услышал это сам и поморщился, будто от дурного вкуса во рту. Сжал зубы, резко тряхнул головой, словно хотел вытрясти из себя эти слова, этот тон, эту слабость.

— Всё. Хватит. Завтра разберусь, — сказал он уже жёстче, почти приказом — прежде всего себе. — Скажу им… скажу жрецам…

Он потер виски ладонями, медленно, с нажимом, будто в голове пульсировало что-то живое, злое.

— Что скажу? — глухо продолжил он. — Что княгиня не желает крови? Что ей противно? Что хватит?

Владимир коротко хмыкнул, без смеха.

— Они же засмеют.

Он наклонился и уткнулся лбом в ладони, пальцы вжались в волосы. Плечи его поднялись, застыли. Некоторое время он так и сидел, не двигаясь, только дыхание выдавалo напряжение — неровное, тяжёлое.

— И что? — произнёс он глухо, в ладони. — Пусть смеют. Мне-то… мне-то что?

Он выпрямился резко, будто оттолкнулся от этой мысли. Поднял голову и оглядел покои — медленно, внимательно, словно видел их впервые. Ковры показались выцветшими. Шкуры — тяжёлыми и мёртвыми. Оружие на стенах — чужим, не нужным сейчас. Лавка напротив — пустой. Слишком пустой.

— Я же не боюсь их… — сказал Владимир вслух, почти с удивлением, будто проверял себя на правду. — Я боюсь, что она уйдёт.

Слова повисли в воздухе — слишком честные, слишком простые. Он сразу отвернулся, будто стыдясь того, что сказал это вслух, будто стены могли услышать и запомнить.

— Чёрт…

Он наклонился вперёд и упёрся ладонями в стол. Доски были липкими, холодными. Пальцы разъехались по следам мёда и жира, ногти царапнули поверхность. Владимир стоял так, тяжело дыша, глядя вниз, в эти пятна, в эту грязь, в пустое место, где ещё недавно лежал её узелок.

Дом молчал.

И в этом молчании было слишком ясно: завтра придётся выбирать. Не между жрецами и богами — между тем, кем он привык быть, и тем, кого она ещё могла бы не оставить.

— Ну что ты хочешь, а? — Владимир выдохнул это в пустоту, не поднимая голоса, будто говорил не стенам даже, а чему-то внутри себя, давно поселившемуся и не желающему уходить. — Чтобы я стал кем? Человеком?..

Он усмехнулся — криво, одними губами. В этом движении не было ни веселья, ни иронии, только усталость, такая глубокая, что она казалась старше его самого.

— Из меня человека уже не слепишь, — продолжил он тише. — Поздно.

Слова упали и исчезли, не встретив сопротивления. Тишина их поглотила сразу, как будто ждала именно этого. Ни эха, ни отклика. Только ровный, глухой шум крови в ушах.

Владимир поднялся резко, будто не мог больше сидеть. Сделал шаг к двери — туда, где недавно исчезла Кира. Остановился, не дойдя. Рука дёрнулась, словно хотела коснуться полога, но замерла в воздухе. Он развернулся, прошёл обратно — к очагу, к слабому, почти мёртвому теплу. Потом — снова к столу. Потом — к лавке. Потом — к ковру, на котором тени от угасающей лучины расползались, как пятна.

Он ходил по покоям кругами, неровно, с резкими остановками, как зверь в клетке, который знает каждый угол, каждую щель, но выхода всё равно нет. Иногда он замирал, прислушиваясь к самому себе, будто надеялся, что внутри вдруг появится ответ. Не появлялся.

— Если я отменю жребий… — сказал Владимир, остановившись у стола и упершись в него ладонями. — Они скажут… скажут, что я под бабой хожу. Что я…

Он оборвал себя резко, будто укусил за язык. Выдохнул шумно, сдавленно. Плечи дёрнулись.

— Что я слабый, — добавил он уже глухо, почти неразличимо. — Что мной вертят. Что я не князь.

Он опустился на корточки у лавки, будто ноги внезапно отказали. Оперся рукой о край — пальцы сжались в дерево, оставляя светлые следы. Голова склонилась, волосы упали на лоб.

— А если я не отменю… — начал он и замолчал.

Голос дрогнул. Это было непривычно, почти унизительно — чувствовать, как звук ломается ещё до того, как выйдет наружу.

— Она уйдёт.

Он сказал это не громко, но отчётливо, словно фиксировал факт. Не угрозу, не предположение — неизбежность. Владимир наклонил голову ниже, закрыл глаза. Внутри что-то сжалось, болезненно, как судорога.

— Чёрт… — прошептал он. — Чёрт… почему выбора нет…

Пыль медленно оседала в косых лучах угасающей лучины. Дым стлался под потолком, лениво, почти ласково. Запах мёда становился приторным, липким, как воспоминание, от которого невозможно отмыться.

— Кира… — тихо, почти беззвучно произнёс Владимир. Имя вышло само, без воли. — Ну хоть бы раз… хоть бы раз осталась рядом… а не уходила в тень…

Он замолчал, потому что понимал: она не услышит. Понимал слишком ясно, слишком трезво. Но слова всё равно рвались наружу, как вода через трещину.

— Я… я попробую, — сказал он, уже не глядя никуда, будто говорил самой темноте. — Хорошо? Я попробую.

Он сглотнул. Горло сжалось.

— Только не уходи. Не сейчас. Не так.

Голос сорвался, стал хриплым, почти детским.

— Не уходи… пока я… пока я не успел…

Он не договорил. Слова закончились раньше, чем мысль.

Лучина вспыхнула в последний раз — и погасла. Комната провалилась в полную, густую темноту, где не было ни очага, ни стола, ни дверей — только запах, только дыхание, только тяжесть собственного тела.

Владимир так и остался сидеть у лавки, держась за её край ладонью, будто за единственное, что ещё связывало его с этим домом, с этой ночью, с жизнью, которая вдруг оказалась хрупкой, как угасающий огонь.

Владимир сидел в тёмных покоях, не двигаясь, уронив голову в ладони, словно хотел спрятаться не только от мира, но и от себя самого. Воздух был глухой, неподвижный, пахнул затаившейся сыростью, сгоревшим мёдом, прогорклой тканью на лавке. Где-то в углу едва теплилась лучина, бросая по стене длинную, ломаную тень. Он прислушивался к собственному дыханию — оно шло прерывисто, будто внутри что‑то рвалось, не позволяя ни отдышаться, ни собраться.

Мысли в голове разбегались, не держались ни