Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

страхом. Народ стоял, вжавшись друг в друга, плечо к плечу, так близко, что не развернуться, не повернуть голову, не сделать и шага. Даже дети — кто постарше, кто помладше — вцепились в руки отцов или прятались за спинами, но никто не плакал вслух, никто не просился домой.

И всё равно никто не двигался. Не потому, что было тесно, а потому, что вся эта толпа будто срослась в один большой, застывший организм, в котором каждый боялся сделать лишний вдох, шаг, вздох, чтобы только не попасть под чужой взгляд — взгляд жреца, взгляд князя, взгляд любого, кто сейчас обладал хоть какой-то властью.

Дым клубился у самого лица — густой, тяжёлый, едкий, он лез в глаза, забирался в нос, вызывал горечь во рту. Глаза у многих покраснели, слёзы катились по щекам, оставляя чёрные дорожки на пыльных лицах. Но никто не вытирал их ладонями: не смели поднять руку, не смели отвлечься ни на что человеческое. В этом дыму каждый был чужим даже самому себе — только частью толпы, частью обряда, частью жертвы, которая ещё не случилась, но уже висела в воздухе.

Откуда-то сверху, с самого края холма, доносились выкрики — рваные, резкие, то затихающие, то вспыхивающие с новой силой. Голоса жрецов казались неразличимыми — низкие, утробные, будто кто-то переворачивал камни, и земля стонала вместе с ними.

Толпа дышала в унисон — осторожно, медленно, как будто боялась спугнуть хрупкое равновесие между страхом и надеждой. И каждый чувствовал: шаг в сторону, дрожь, слово не вовремя — и всё может перевернуться.

— Тише! — выкрикнул кто-то из толпы, когда первый жрец поднял руку.

Но и без того тишина была такой плотной, что казалась живой — она стелилась между людьми, пробиралась под рёбра, давила на виски. В этой тишине слышалось всё: скрип чьих-то зубов, сбивчивое дыхание, слабый кашель, который тут же кто-то зажимал кулаком. Никто не смел говорить. Даже дети молчали — зажаты между взрослыми, с испуганными, вытаращенными глазами.

Тишина была вязкая, густая, будто кто-то вылил в воздух ведро дёгтя, и теперь слова не пройдут сквозь неё. Только гулкое биение сердец, да стук чьей-то каблуки по камню, едва заметный, да тяжелый, будто удары по барабану под землёй.

Жрецы стояли в белых рубахах у самого подножия Перуна — огромного, выдолбленного из свежего дуба. Их одежды были уже не белыми, а скорее серыми, засижены копотью и пеплом, снизу промокли, местами прилипли к ногам. Лица их были замкнуты, словно вырезаны из того же дерева, что и идол. Они почти не двигались, только иногда переглядывались быстрыми, острыми взглядами.

Один из жрецов — старший, с широкой полосой пепла на лбу, — поднял тяжёлый посох и вдруг, без предупреждения, с силой ударил им по большому валуну у подножия. Звук резанул по холму остро, звонко, будто лопнула натянутая струна. В этом звуке было что-то решающее, бесповоротное — он пронёсся по толпе, как холодная волна.

Несколько женщин в середине толпы не выдержали, всхлипнули, одна прижала ладонь ко рту, другая — ребёнка к груди. Вокруг них сразу посыпались шипящие взгляды — тихо, но злобно, словно даже страх тут был на виду, и его нужно было прятать, чтобы не стать следующей жертвой.

Жрецы молчали. Только в их глазах плескалась хищная, тёмная, неумолимая решимость, и ни один звук, кроме их воли, уже не имел силы на этом холме.

— Народ! — старший жрец вытянул шею, голос у него сорвался от фанатизма. — Народ киевский, свидетели гнева богов! Сегодня…

Он запнулся, будто наслаждаясь моментом.

— …сегодня Перун требует крови!

Толпа дрогнула. Кто-то в задних рядах прошептал:

— Опять… Господи, опять…

— Молчи, дурень, — рявкнул другой. — Бога гневишь!

Сбоку, по узкой тропе между толпой и жертвенным камнем, двое варягов медленно тащили связанного Феодора. Он старался идти сам — голову держал прямо, шагал, как мог, но ноги его то и дело подгибались, сапоги скользили по утоптанной, сырой земле. Варяги крепко держали его под локти, больше удерживали, чем вели, словно боялись, что тот рухнет прямо на месте. Лица у них были каменными, в глазах — ни злости, ни жалости, только усталое, глухое напряжение.

Феодор был бледен, губы плотно сжаты, щеки ввалились. На шее грубая верёвка, руки скручены за спиной, рубаха сбилась на плечах, на коленях — пятна земли. На виске синяк, в глазах — отчаяние, какое бывает только у тех, кто до последнего не верит, что вот так и закончится всё.

Рядом с ним, чуть в стороне, шел Иоанн — мальчик лет двенадцати, худой, светловолосый, в грязной короткой рубашке. Лицо его было белое, как мел, губы дрожали, пальцы мял рукав рубахи, не зная, куда деть руки. Он ступал осторожно, цепляясь взглядом за ноги Феодора, будто всё ещё надеялся, что тот каким-то чудом повернёт назад, вырвется, исчезнет в толпе.

Взгляд мальчика был затравленным, широким, глаза налились слезами, которые он не смел вытереть. За спиной кто-то прошипел его имя, кто-то коротко схватил за плечо, но он даже не оглянулся — только втянул голову в плечи, будто хотел стать ещё меньше, исчезнуть.

Толпа расступалась перед ними нехотя — сдавленно, безмолвно, оставляя узкий коридор к подножию идола, где уже ждали жрецы. Дым бил в лицо, волосы у Иоанна прилипли ко лбу, рубаха стала сырой, кожа покрылась липким потом. И по всему холму, по всему городу неслось глухое, вязкое ожидание, в котором каждый понимал: сейчас решается не только чужая судьба, но и своя собственная.

— Отпустите… — тихо говорил он варягам. — Отпустите… я сам…

— Иди, — один подтолкнул его, но не грубо, скорее из жалости. — Иди, малец.

Мальчик едва удержался на ногах.

— Это что, его сын? — кто-то в толпе ткнул пальцем.

— Да. Оба.

— Как… как можно-то… пацан же…

— Это жребий! — отрезал жрец, услышав ропот. — Жребий! Никто не выше воли Перуна!

Толпа, однако, зашевелилась. Люди переглядывались, кто-то начал тихо бубнить:

— Не, ну мальца-то… мальца зачем…

— Заткнись, хочешь самому туда? — сосед дёрнул его за рукав.

Жрецы подняли ножи. Один из них, самый молодой, кричал так громко, что голос у него срывался:

— Князь велел! Князь сказал — боги гневаются! Только кровью смыть!

И тут кто-то заметил движение на тропе, и шум пошёл волной:

— Идёт!

— Князь! Князь идёт!

— Владимир!

Толпа дрогнула и почти