"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Да на кой мне ваша душа? — чуть ли не презрительно осведомился он. — А если даже и душу, так что? Вечных мук ей испытывать не придется. Это я могу твердо обещать. А будет ей вечный покой. Как в романе Михаила Афанасьевича. Помните?

Я помнил.

— Надеюсь, вы мне позволите обдумать ваше предложение?

— Разумеется и всенепременно. Оно слишком серьезно, чтобы принимать решение с кондачка. Даю вам… ну, скажем, сутки. Как только надумаете, хлопнете шесть раз в ладоши и громко скажете: «Согласен!» Отсутствие же данного знака будет означать, что мы не договорились. Не скрою, что в этом случае я буду очень и очень разочарован, Владимир Сергеевич.

— Сутки, шесть раз хлопнуть в ладоши и громко сказать «согласен!», — повторил я.

— Именно.

— Что ж. Тогда, я, пожалуй, пойду?

— Не смею задерживать. Фус вас проводит.

Фус действительно меня проводил, и вскоре я уже стоял посреди своей квартиры, ошалело вертя головой.

За окном рождалось утро.

Я чувствовал себя вымотанным до предела и, решив для начала немного поспать, успел снять рубашку и штаны… как вдруг балконная дверь бесшумно распахнулась, и ослепительный столб какого-то неземного, ликующего света ворвался снаружи ко мне в комнату. Посреди этого столба, омываемое светом, парило в воздухе белоснежное шестикрылое существо с нестерпимо прекрасным и грозным ликом.

— Одевайся! И немедленно! — его трубный глас пригвоздил меня к полу. — С тобой хотят говорить!

Я вздохнул и покорно потянулся за штанами.

Пёс

Мокрая шерсть, как известно, пахнет палёной костью. Во всяком случае, для меня.

Я пересекал маленький сад, разросшийся в одном из внутренних двориков нашего района, чтобы сократить путь домой, когда к запаху влажной зелени примешался этот.

Запах, да ещё непонятная возня в кустах заставили меня остановиться.

Вообще-то я не боюсь собак. Но темнота пополам с дождём внушили душе некоторую неуверенность.

— Свои, свои, — тихо сказал я в кусты, успокаивая, скорее себя самого.

В кустах фыркнуло, и слабый свет уличного фонаря покатился по лобастой голове крупного пса, вышедшего мне навстречу. Ньюфаундленд? Не похоже. Медленно я двинулся мимо него к выходу из дворика и, очутившись на улице, обнаружил, что собака следует за мной.

Чувствуешь себя неудобно, когда за вами увязывается незнакомая собака. Вы ведь ей не хозяин, верно? А вот она считает наоборот. Или ей просто хочется иметь хозяина. В любом случае, лично вы не брали на себя никаких обязательств по отношению к ней. И тем не менее.

Я опять остановился. Пёс подошёл совсем близко и ткнулся носом в мою руку…

…И вдруг я так ярко ощутил его одиночество в этом мире, что мне стало почти физически больно. Если учесть, что дома меня тоже никто не ждал, то его одиночество, слившись с моим, превратилось в какое-то совершенно другое чувство.

Мне захотелось взять его с собой. И, как только я решил сделать это, боль ушла сквозь пальцы в его лохматую лобастую голову и оттуда, через пёсье тело и лапы, в городскую землю, закованную в старый асфальтовый панцирь.

— Ну что ж, пёс, — сказал я, улыбаясь, — ты мне нравишься. Пошли.

С утра у меня оставалось в кастрюле довольно много овсяной каши, которую я теперь и предложил псу, вывалив её в миску.

Он осторожно понюхал пищу и начал есть, время от времени поглядывая на меня.

Только теперь я заметил, что глаза у него синие. Вы когда-нибудь встречали в своей жизни собаку с синими глазами?

Вообще в нём была какая-то странность. Величиной с немецкую овчарку, пожалуй, но с более длинной и какой-то пепельно-серебристой шерстью. Крутолобая большая голова и острые волчьи уши. И глаза. Они больше походили на кошачьи. И синие, чёрт возьми! Синие, как вечернее небо в августе.

— Как же мне назвать тебя, собака? — раздумчиво произнёс я, закуривая.

Он поднял голову и посмотрел на меня долгим и каким-то не по-собачьи внимательным взглядом. Я почему-то затушил сигарету и сказал:

— Чак. Я буду звать тебя Чак. Хорошо?

Пёс улыбнулся — некоторые собаки действительно умеют улыбаться — и снова принялся уплетать овсянку, а я направился в ванную, чтобы набрать тёплой воды.

Чак отнёсся к процедуре купания благосклонно. Он не пытался выпрыгнуть из ванной, не скулил, не рычал, и тем более, не кусался. Впрочем, он оказался гораздо чище, чем можно было предположить.

Потом я вытер его старым полотенцем, устроил в прихожей подстилку и, объяснив, что отныне это будет его место, занялся собственным ужином.

Засыпал я, как и все последние месяцы, плохо — побаливал желудок, и в голове непрестанно суетились какие-то совершенно пустые и мелкие мысли. Снотворное принимать не хотелось — я и так за последнее время выпил его довольно много, — а сигарета, выкуренная на балконе, не помогла.

Лежа на боку с открытыми глазами, я не увидел, а скорее почувствовал движение в комнате, и передо мной появился Чак.

Его синие глаза слабо светились ровным спокойным светом. «Кажется, у собак не светятся в темноте глаза», — я вяло удивился про себя и понял, что быстро засыпаю.

Среди ночи я вдруг проснулся. Комната была наполнена лунным светом, и посреди всего этого великолепия на ковре сидел Чак, неподвижно глядя в окно на луну. Почуяв, что я не сплю, он обернулся, подошёл ко мне неслышным шагом и слабо ткнулся головой в плечо.

— Чак, Чак, хороший, — прошептал я, ласково поглаживая его голову, — Иди спать, Чак. Иди на место. Спать надо.

Он жил у меня уже две недели и с каждым днём интересовал всё больше и больше.

Во-первых, Чак совершенно не ел мясного, с удовольствием, однако, потребляя различные каши, молоко и овощи. Во-вторых, слишком мало спал для собаки — каких-то три-четыре часа в сутки. В третьих, он не лаял. То есть, он издавал звуки, но это было какое-то полуворчание — полупоскуливание, но никак не лай. В-четвёртых, он понимал меня совершенно. Так, что мне иногда становилось не по себе. Вот, например.

Как-то, когда я по обыкновению работал на кухне, мне понадобилась книга, которая — я это знал точно — лежала на столе в комнате. Мне абсолютно не хотелось вставать, я боялся упустить мысль, и вот Чак приносит в зубах эту книгу!

И так бывало довольно часто. Стоит ли говорить, что любые просьбы на уровне «подай-принеси», высказанные голосом, он исполнял с мгновенной точностью и никогда не ошибался. Согласитесь, что редкая собака так понимает человека. Впрочем, всё это было