"Фантастика 2026-183". Компиляция. Книги 1-27 - Алла Железнова

и лишь усилием воли сдержала себя в руках. Невольно вскипела злость и на Эйнара: ишь вздумал на двух стульях усидеть! Впрочем, те вели себя спокойно и бесстрастно, а по дороге до ярмарки перекинулись лишь несколькими словами.

На месте Эйнар быстро выгрузил ящики, девушки достали прочую необходимую мелочь. Он представил Майре знакомым торговцам, та поприветствовала их вежливо, но так же бесстрастно, как вчера разговаривала с Илвой. Зато Эйнар был весел и приветлив, расспрашивал об их домашних делах, здоровался и шутил с детьми, которых те привозили с собой на подмогу.

Прежде Илве это казалось трогательным, но сегодня почему-то вскипело раздражение. Знали бы наивные торгаши и покупатели, кто был отцом Эйнара, — в лучшем случае убежали бы с криками, в худшем взялись бы за вилы и факелы. Ведь в кого ни ткни, каждый гордо носит звание воцерковленного, ходит в храм и слушает невнятные, хоть и красивые речи, а о «нечисти» говорит вполголоса, с отвращением и страхом. Верит, что колдуны и ведьмы служат дьяволу, а нечисть является отродьями ада. И в голову им не приходит, что эта самая нечисть охраняет их дома, убаюкивает младенцев, наводит охотников на след и распутывает рыбачьи сети, — но только если заслужишь ее уважение.

А за что уважать этих лицемеров, раскрасневшихся от усердия и любви к пиву, улыбающихся в лицо и за спиной держащих кукиш, фальшивые весы и такие же монеты? Их жены хлопотали рядом как клуши, понукая детей, а на лицах читалась застарелая, тоскливая ненависть к такой жизни. А покупатели стайками, словно рыбы на нересте, метались между прилавков, стараясь схватить то, что поярче. Было ли им дело до труда, который Эйнар вложил в свои снадобья? И стоило ли ему оставлять родину ради такого убожества, когда она предлагала ему гораздо больше?

Нет, Илве нравились и луга Маа-Лумен, пестрые от одуванчиков, иван-чая и клевера, и соленое дуновение залива, и оживленные улочки, и терпкий квас с хрустящими крендельками и яблоками в карамели на сладкое. Просто это хоть немного приближало к яркой праздничной жизни, о которой девушка давно мечтала. Но Эйнар, как волк-одиночка, прирос к своему логову и не желал ничего менять.

Как назло, солнце припекало все сильнее, Илва протирала лицо влажным платком и с досадой наблюдала за Майре. Та, напротив, была бодра и без устали хлопотала, помогая с упаковкой трав. В конце концов Эйнар заметил недомогание Илвы и быстро принес ей стакан холодной воды и кусок арбуза.

— Вот, освежись, — сказал Эйнар, коснувшись ее плеча. — Если у тебя голова заболела или тошнит, могу на скорую руку сделать для тебя отвар.

— Не надо, — с усилием промолвила девушка. — Спасибо, Эйнар, я сейчас отдышусь и приду в себя.

— Точно? Может, тебе лучше прилечь под навесом?

— Не надо! — повторила Илва уже более резко, и Эйнар с удивлением посмотрел ей в глаза. Как назло, какая-то пышнотелая кумушка в чепце и переднике, перебирающая травы в корзинке, посмотрела на них и лукаво прищурилась.

— Ты, Эйнар, не бойся: вероятно, Илва скоро тебя порадует! Уж я-то эти признаки знаю, сама вон троих родила, — сказала она, широко улыбаясь, отчего ее щеки еще больше налились и порозовели.

Эйнар растерялся и что-то пробормотал, а Илву будто обожгло изнутри, от тоски она сама была готова завыть по-волчьи. Кто тянул эту наседку за язык, когда и так на душе пакостно? Они с Эйнаром давно договорились, что детей у них не будет: он сам готовил для нее специальное питье, которое подавляло овуляцию, но не сказывалось на здоровье. Он объяснил, что не хочет плодить существ, подобных его отцу, а она заглушила в себе женские порывы и мечты, решила жить для него и даже находила в этом приятные стороны.

Но сейчас, когда рядом маячила Майре, а местные бабы судачили почти исключительно о своих отпрысках, Илва почувствовала себя заблудившейся в холодном и пустом лесу, и руки Эйнара больше не грели.

Вдруг Илве показалось, что толстуха глядит на нее злорадно и как-то дико, ее жирные румяные щеки побагровели, глаза совсем сузились, улыбка походила на оскал. Когда та взялась перебирать коренья короткими пальцами, девушке послышался противный звук, словно та ковырялась в чем-то влажном и скользком. Она даже увидела липкие темные потеки на ее коже. Когда же тетка поднесла пальцы к губам, Илва содрогнулась и зажала рот, еле сдержав накативший рвотный позыв.

— Ну вот, что я говорила? — покивала головой тетка, которая уже выглядела как прежде и лучилась торжествующей улыбкой.

Но на этом кошмары для Илвы не закончились: лица покупателей казались ей то черепами, то звериными мордами, в травах копошились черви, а отвары окрашивались кровью или желчью. Она не знала, был ли это морок или душевная болезнь, — что-то объяснить мог только Эйнар, а он будто ничего не замечал. Даже успел сбегать к галантерейной лавке и купить узорный платок для Майре, чтобы она прикрыла голову, — да такой изящный и затейливый, какого ни разу не дарил ей самой!

Лишь за счет инстинктов Илва держалась на ногах и даже умудрялась работать, но к вечеру запас сил иссяк и она еле смогла забраться в телегу.

— Да, ты что-то совсем перегрелась, — покачал головой Эйнар, — завтра тебе, наверное, лучше отлежаться. Жаль, что не удалось повеселиться, но мы приедем сюда, когда ты поправишься. Тогда уж и с девчонками наговоришься, и наряды себе успеешь купить.

Илва лишь кивала: слова доносились как через слой ваты, а лицо Эйнара расплывалось перед глазами. Добравшись до хутора, она сразу пошла спать, а встретившая их Стина озабоченно покачала головой.

— Вы, молодежь, тоже идите отдыхать, — сказала она Эйнару и Майре. — Вот уж никогда я не любила эти ярмарки и прочие сборища! Слишком много там недобрых глаз, а они хуже всяких чар действуют!

Майре прошла на кухню, налила воды из глиняного кувшина и задумчиво отхлебнула. За ней проследовал и Эйнар, тоже наполнил стакан, но выпил залпом и поморщился. Было видно, что день порядком его измотал, он хотел выговориться, но колдунья опередила парня — резко повернулась к нему и обняла за шею. Их взгляды неотвратимо схлестнулись, ее щека скользнула по его чуть наросшей щетине, ее губы тревожно алели в полутьме и пьянили даже на расстоянии. Это расстояние уже ничего не могло спасти, как не могло и чувство вины