"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Ты… не ненавидишь меня? — прошептала она, едва слышно, взгляд дрогнул, стал каким-то уязвимым.

Кира отвела глаза в сторону — туда, где над городом клубился дым, а с моря поднимался тяжёлый, солёный ветер, несущий с собой пепел, усталость, чужие судьбы и новые вопросы, на которые пока не было ответа.

— Пока нет, — ответила Кира честно, без лишних слов, ни оправданий, ни утешения. — Но, возможно, начну.

Анна вздрогнула, будто от лёгкого, но очень личного удара. Стиснула губы, плечи её стали ещё уже, но она не отступила — сделала шаг вперёд, рядом с Кирой, и больше не попыталась спрятаться за гордостью или словами.

Они шли рядом по причалу, шаги звучали глухо по мокрым доскам, ветер тянул их волосы в одну сторону, путал края одежды, цеплялся за ткань и смешивал вместе запахи моря, дыма, страха, новой жизни. Каждая держалась по-своему: Анна — чуть настороженно, иногда бросая быстрые взгляды в сторону Киры, Кира — выпрямившись, с каменным лицом, будто так проще не рассыпаться.

Владимир остался стоять у самого края пристани, спина его казалась прямой, лицо неподвижным, словно высеченным из старого гранита. Но рука медленно сжалась в кулак — так крепко, что белые костяшки проступили сквозь кожу. Он смотрел им вслед долго, не мигая, не позволяя себе даже маленького вздоха, как человек, который выбирает между двумя безысходностями и понимает: победа не сделала его сильнее.

И никто на пристани не решился спросить, кому сейчас больнее — царевне, что вдруг стала чужой пленницей, или женщине, что своими глазами увидела, как вся её жизнь, словно дым, растворяется в этом тяжёлом морском воздухе.

Глава 92. Морозная купель

Иней под ногами хрустел с такой силой, будто сама земля сопротивлялась, не желая пускать сюда ни людей, ни время. Скрип стоял оглушительный, словно по площади сейчас проходили не люди, а тяжёлые санные полозья, расслаивающие хрупкий покров на острые иглы. В морозном воздухе, дрожащем от дыхания множества собравшихся, этот хруст был единственным живым звуком — остальное глушила тишина, наполненная ожиданием.

Кира стояла чуть в стороне, почти у самого края, за широкими спинами дружинников, скрытая за ними так, что, казалось, сам воздух защищает её от всего, что происходило на площади. Она закуталась в тяжёлый шерстяной плащ до самых ушей, только кончик носа оставался на виду — алый от мороза, он жёг и ныл, как рана. Пальцы прятались в рукавах, ноги невольно поджимались к земле — холод поднимался по ним, будто леденящий дым.

Каждый выдох тут же превращался в плотное белое облако, и этот пар клубился над толпой, смешивался с густым, навязчивым ароматом ладана, что лился от множества серебряных и золотых кадил. Греки в тяжёлых, сияющих облачениях раскачивали их перед купелью — их движения были медленными, размеренными, будто они плыли сквозь иней, сквозь века, и ничего в этом ритуале не менялось сотни лет. Ладан щекотал ноздри, душил своей сладостью, и под ним, в глубоком дыхании, казалось, таился едва уловимый привкус тревоги, как будто сам воздух знал: сейчас совершается нечто, что изменит всё.

Между толстыми колоннами мороза и дыма, между чужими словами молитвы и хрустом снега, Кира ловила себя на том, что всё происходящее похоже на сон — густой, тяжёлый, такой, в котором не хочется ни просыпаться, ни засыпать глубже. Всё — и блеск золота, и сияние инея, и лица вокруг — сливалось в один движущийся холодный поток, над которым лишь иногда проступал живой взгляд или короткая, неосторожная улыбка.

— Ноги отваливаются, — проворчал варяг с перевязанной рукой, переминаясь с пятки на пятку так, что иней снова жалобно трещал под сапогами. — Если ещё и в эту лужу полезем… кости все переломятся, не добравшись до весны.

Он хмыкнул, плюнул в сторону — капля мгновенно застыла на льду, а белый пар от слюны поднялся тонкой, упрямой струйкой.

— Не лужа, а святая купель, — буркнул с другой стороны старший русин, зябко кутаясь в овчинную шубу. — Князь велел, значит велел. Я ж говорил: молчи, язык за зубами держи. А то как бы потом не пожалел.

— Князь велел… — передразнил варяг, вытягивая губы в кривую усмешку. — Вчера стены ломать велел, сегодня в воду лезть, завтра, гляди, скажет на головах стоять да в ладони хлопать… Послезавтра, что, велит?

Кира не вмешивалась, не переводила взгляд, не отвечала — ей хотелось молчать, раствориться в ожидании, не слушать их привычное ворчание. Она смотрела только вперёд, поверх чужих плеч, мимо зябких спин, туда, где вспыхивал на солнце золочёный крест.

Прямо перед храмом стояла огромная, старая кадка, стянутые по краям железом, вода внутри дрожала от ветра и холода, а над ней поднимался легкий пар, будто вся её святость хочет вырваться и рассеяться в морозном воздухе. Вокруг купели толпились греки-священники, их облачения слепили глаза — золотая ткань, вышитая сложными, чужими для этого места символами, перекликалась с тяжёлыми крестами на грудях, с книгами в твёрдых обложках. Старший среди них, с густой седой бородой и тяжелым крестом, говорил громко и протяжно — греческие слова текли по воздуху, словно пение, в котором слышалась и угроза, и обещание.

Для Киры все эти слова сливались в глухой, непонятный шум, тяжёлый и неразличимый, как прибой ночью — казалось, сам воздух вокруг начинал вибрировать, наполняться чужой молитвой.

Чуть сбоку стоял русский переводчик — молодой, высокий, с красным носом и блестящими глазами. Он вдруг выкрикнул громко, отчётливо, почти с вызовом:

— …и да просветится земля сия светом истинным! И да войдут в купель, отрекшись от бесов!

— От кого? — склонившись к нему, хрипло спросил варяг, у которого шапка сползла на уши.

— От бесов, — не оборачиваясь, отозвался русин, голос его стал хмурым, серьёзным. — От прежних богов, понял? От Перуна, от Велеса, от всех-всех наших…

— А, ну да, — варяг покосился на священников, затем на чёрный столб дыма у дальней стены, тихо усмехнулся. — Удобно, выходит. Вчера за них головы клали, сегодня — от них отрекаемся. И все делают вид, будто ничего не было.

В голосе его звучала усталость, но и ирония — словно за этими словами таился не столько страх перемен, сколько привычка жить, зная, что ни один приказ не вечен, и никакая