"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Воевода кивнул, широким жестом повёл копьём к пролому.

— Варяги впереди! Русичи за ними! Не зевать, пока они… ну…

— Пока они живы, — глухо подхватил Владимир, даже не глядя на собеседника.

Воевода коротко взглянул на него из-под закопчённых бровей.

— Да… пока живы.

Пролом гудел — будто город сам простонал, вздрогнул, но не сдался. За пеленой пыли мелькали жёлтые и красные пятна — факелы, вспышки пламени, огонь в чёрных окнах. Крики рвались наружу не триумфом, а срывом — испуганные, рваные, похожие на крик животного, которого загнали в угол.

Владимир посмотрел на варягов, что столпились рядом: измождённые, в грязных доспехах, с потемневшими лицами, но — живые, упрямые.

— Готовы? — спросил он, голос будто прокатывался по булыжникам, низкий, тяжёлый.

— Готовы, князь, — отозвался Эйнар, тот самый, что ещё вчера стонал под рукой Киры. Сейчас он держал копьё так крепко, что костяшки побелели, а пот с шеи стекал прямо в воротник.

— Ну пошли, — бросил Владимир, не оглядываясь. — Решили — идём до конца.

Он шагнул первым в пыль, в тесноту пролома, где каждый вдох жёг горло. Пыль оседала на волосы, на брови, липла к губам. Под ногами сыпались мелкие камни, отдавало жаром и гарью, отовсюду пахло ржавчиной и горячим, ломким камнем. Позади надвигался глухой, уверенный топот сапог, команды срывались на лай, звон металла отдавался в сердце.

Проход оказался тесным, едва ли не касаясь плечами развороченных стен. Когда они выбрались на внутреннюю улицу, прямо справа рухнул горящий дом, с оглушительным треском, что пронзил уши, как раскалённая спица. Варяги инстинктивно отшатнулись, пригибаясь — и на миг стало темно от пыли и золы.

— Чёртова жаровня… — выдохнул Эйнар сквозь зубы, втягивая в лёгкие горячий дым. — Они что, сами свой город подожгли?

— Или ветер, — хрипло откликнулся кто-то сзади, кашляя. — Тут всё высохло до трухи.

Владимир провёл взглядом по засыпанной улице. Люди метались между рухнувшими балками, кто-то пытался вытащить детей из-под завалов, по дворам сновали фигуры — не бойцы, не защитники, а просто испуганные, оборванные жители, потерявшие свой дом за одну вспышку. Дым был такой густой, что им можно было захлебнуться — он ел глаза, резал горло, ложился на плечи, будто мешок.

Один из киевских дружинников подошёл ближе, лицо его было почти чёрным от копоти, в глазах стоял растерянный блеск.

— Князь, — хрипло проговорил он, растирая переносицу, — тут… они не воюют. Бегут. Кричат, что сдаются.

Слова эти прозвучали в тишине странно — не было в них ни радости, ни гордости, будто что-то важное вдруг рассыпалось.

— Приказываешь… что делать? — спросил дружинник, глядя в пол.

Владимир медленно протянул ладонь к стене ближайшего дома, почувствовал под пальцами горячий, будто живой, камень.

«Сдаются» — это не была победа, не было триумфа в этом слове, только усталость, тяжесть долгой необходимости.

— Не трогать тех, кто бросил оружие, — выговорил он, голос сел окончательно, стал жёстким. — Остальных… знаете сами, как надо.

Дружинник попытался натянуть улыбку, но губы дёрнулись, вышло только хуже.

— Как скажешь, князь…

Эйнар наклонился ближе, взглянул искоса, и тихо произнёс, так, чтобы слышал только он:

— Не радостно тебе, князь.

Владимир резко повернулся, в лице мелькнула усталость, перемешанная с раздражением.

— А радоваться чему? Тому, что месяц морили их голодом? Что воду брали из луж? Что город сдался не от силы — от бессилия, оттого что просто не мог больше держаться?

Эйнар опустил глаза, долго смотрел себе под ноги.

— Я… не знаю, князь. Просто… раньше думал — князья радуются, когда побеждают.

— Тогда князья — дураки, — бросил Владимир коротко, почти с ненавистью к самому слову. — Победа — это когда выбираешь меньшее зло, понял? А здесь… здесь всё зло, только одно — чуть меньше.

Он умолк, не договорив, будто слова застряли в дыму и не могли вырваться наружу.

Слева, из развалин, выбежал корсунский старик: одежда клочьями, руки подняты, губы бледные. Он шатался, едва держась на ногах, и в глазах его было отчаяние — не страха, а чего-то ещё, более старого, глубинного, будто сам город воплотился в этом человеке, выбежавшем навстречу чужой власти и пеплу.

— Умоляю… — старик заговорил на своём, быстро, почти спотыкаясь, в голосе звучала паника, перескакивающая на мольбу. — Не жгите! Там дети… дети остались внутри, прошу вас…

Варяги переглянулись, кто-то поморщился, кто-то скривился с непониманием.

— Чего он говорит? — пробурчал один, оглядываясь на князя.

Владимир, склонившись чуть ближе, перевёл, голос его был коротким, отрывистым:

— Дети, — сказал он. — Он просит спасти детей.

Воины притихли. В тишине послышался только треск огня и приглушённые стоны за спиной. На миг повисла пауза, тугая, вязкая.

— Князь… — неуверенно подал голос один из русичей, молодой, с обожжённой щекой. — Мы же… мы стояли в осаде. Они сами выбрали это.

Владимир резко поднял голову, в глазах его мелькнуло что-то острое, чужое.

— Они не выбирали, — бросил он жёстко, будто обрезал лишние мысли. — За них выбрали я. И те, кто сидели на стенах. Не они.

Эйнар посмотрел на князя внимательно, взгляд его был тяжёлым, серьёзным.

— Тогда скажи, что делать, — тихо сказал он. — Прикажи — мы вынесем.

Владимир сжал челюсти, скулы побелели, рука в кольчуге дрогнула.

— Идите, — выговорил он наконец, голосом, который не терпел возражений. — Спасайте, кого можете. Но быстро — здесь всё горит.

Солдаты двинулись вперёд, почти бегом, не оглядываясь, а старик, шатаясь, бросился на колени, ухватился за край княжьего плаща. Пальцы его дрожали, губы что-то лепетали — то ли благодарность, то ли молитву, то ли проклятие, — Владимир не различил.

Он выдернул плащ, но не резко, не с яростью — просто не мог выносить этот взгляд снизу, этот страх, эту немую надежду.

К нему подошёл воевода, в грязном, изодранном плаще, с закопчённым лицом. Остановился рядом, будто ждал чего-то большего.

— Князь… город твой. Мы победили.

Он хотел улыбнуться, губы дрогнули, но не смог — так и остался стоять, с трудом выпрямив спину, в этом чужом, едва дышащем городе.

— Ну… поздравляю? — осторожно произнёс воевода, будто не был уверен, что здесь вообще можно поздравлять.

— Не поздравляй, — сразу, глухо отозвался Владимир, взгляд