"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Да, — сказал он с неожиданной откровенностью, в голосе звучала глухая усталость, — и для себя. Я князь. Мне нельзя быть слабым. Мне нельзя…

Он оборвался, глядя куда-то ей за плечо, в пустоту, словно вдруг увидел там невыносимое воспоминание или предчувствие.

Кира медленно выдохнула, будто стараясь выпустить из себя всю эту боль, всю эту усталость, что прилипла к ней за долгие недели осады.

— Ты стал хуже, — произнесла она, голос её дрожал не от страха, а от тоски, осевшей за долгое время, с каждым новым утром, с каждой ночью в дыму. — Гораздо хуже, чем был тогда, в Киеве.

Он резко обернулся, плечи его вздрогнули, как будто слова эти задели живое.

— А ты стала мягче, — бросил он, и в глазах мелькнула обида, тусклая, не спрятанная. — Ты смотришь на войну, будто это рана, которую можно перевязать, залечить — и всё. А я смотрю на неё, как на стену: стоит на пути, мешает дышать. А если стену нельзя обойти — её ломают. Всё.

— Ты превращаешь людей в инструмент, — сказала она, глядя прямо, не моргая. — Свои, чужие, враги, союзники… всё для тебя — только средство.

Он усмехнулся, уголок губ дрогнул, в глазах промелькнула усталость, но и привычная, ядовитая твёрдость.

— Это называется власть, — произнёс он, и будто отрезал.

С дальнего конца лагеря раздался сухой, долгий звук рога — воздух затрещал, тревога перелилась в новые крики. Командиры бросились к баллистам, и кто-то закричал, что таран пробил наружный слой ворот.

Владимир резко дёрнулся вперёд, спина его напряглась, но он замедлил шаг, на мгновение задержался рядом с ней.

— Если не можешь смотреть — не смотри, — сказал он глухо. — Это война. Она не ждёт, пока привыкнешь. Не спрашивает, нравится тебе или нет.

— А тебе — нравится, — тихо ответила она, и голос её был твёрд, как сталь под налётом пепла.

Он отшатнулся, лицо его исказилось, будто она вонзила в него нож.

— Ты ничего не понимаешь, — выдохнул он. — Ничего.

В тот же миг Владимир развернулся, шагнул прочь — не оглянулся, не замедлил хода. Люди в лагере расступались перед князем, словно отступали перед пожаром, что несёт с собой не свет, а гибель. Кира осталась стоять на месте — среди копоти и криков, в воздухе, тяжёлом от дыма и страха. Сердце сжало тревогой, грудь стало стягивать, будто туго обмотали верёвкой.

«Он уже там, — мелькнула у неё мысль. — На той стороне».

И впервые за всё время она остро почувствовала: не знает, сможет ли вернуть его обратно.

К вечеру шатёр лекаря будто осел — стены потемнели, полог тянулся вниз, тяжелел от усталости и старых, застывших запахов. Снаружи гул и тревога лагеря уже казались далекими: здесь царила другая тишина, густая, словно пролитое молоко, пропитанная усталостью, потом и медленным дыханием тех, кто остался в живых. Только огонь в жаровне изредка вспыхивал, бросая неровные отсветы на лавки, где лежали варяги, — укрытые шкурами, чужие и свои одновременно, сливаясь в одно тяжёлое человеческое тело.

На лавке ближе к жаровне Кира склонялась над плечом высокого варяга — у него были светлые, спутанные волосы и длинные усы, а на лице читалась та выносливость, что бывает у людей, привыкших не жаловаться. Целый день он терпел без звука, упрямо сжимал зубы, будто стыдясь собственной боли. Теперь, когда она прижала тряпку к ране, лицо его всё-таки чуть повело, уголок губ дрогнул — мимолётная слабость, и тут же вновь сдержанность.

— Потерпи, — тихо сказала она, не отрывая взгляда от раны. — Гной вышел не весь, придётся ещё.

Он хмыкнул, уголком глаза следя за ней, в его взгляде вспыхнула почти мальчишеская хитринка.

— Уж больно жестокая ты, княгиня, — проговорил он на чужом, ломком словенском, и в каждом слове чувствовалась тяжесть чужого края. — Я думал, так только наш старший лекарь умеет ковырять.

— Это не ковыряние, — отозвалась она, мягко, но твёрдо, не давая себе ни усталости, ни жалости. — Это для того, чтобы ты выжил.

— Жить… — медленно повторил варяг, будто слово само было для него странным, невкусным, не своим. — Ну, если жить — тогда другое дело.

Уголки губ Киры дрогнули, почти улыбка — мгновение, и снова строгость, вновь движение руки: промыть, обернуть чистой тканью, прижать ладонью. Варяг шумно выдохнул, будто только теперь позволил себе признать боль.

С соседней лавки рыжебородый, грузный, будто весь сложен из земли и костей, повернулся на локоть, зацепив взглядом Кирy.

— Эй, Эйнар, не ной, — раздался с соседней лавки насмешливый голос, тёплый, будто костёр в холодную ночь. — Она хоть аккуратно делает. Наш Торвалд бы тебе всю руку отпилил, чтобы не мучиться.

— Он мне и так хотел отпилить, — буркнул Эйнар, насупившись, но в глазах мелькнула ирония. — Только я — не дерево.

Несколько варягов негромко усмехнулись, каждый на свой лад: кто-то протяжно, кто-то коротко, а кто и вовсе беззвучно, только губы дрогнули. Это был странный, почти забытый звук — живой, тёплый, не отсюда, не из этого тяжёлого шатра, где даже дыхание казалось чужим.

Кира молча перешла к следующему раненому. На лавке лежал крепкий мужчина с толстой повязкой на ноге, борода у него была чёрная, густая, в ней застряли соломинки, а глаза смотрели прямо, внимательно, будто пытались понять больше, чем она говорила.

— Княгиня, — негромко произнёс он, выбирая слова, как ступени во тьме. — А ты… сама-то как держишься?

Она замерла, пальцы на миг остановились, сжались сильнее, чем надо. Внутри что-то дрогнуло, но на лице не отразилось ничего.

— Я лечу вас, — отозвалась женщина ровно, но чуть глухо, будто стараясь отделить себя от разговора. — Этого достаточно.

Он покачал головой, движение было тяжёлым, будто борода оттягивала подбородок.

— Не про то… Мы все знаем, — он замялся, слова дались с трудом, — ну, слышали. Князь… сейчас тяжёлый. Сильный — никто не спорит, — но тяжёлый. Он такой ко всем, не только к тебе.

С дальней лавки хмыкнул кто-то другой, и в его голосе прозвучала усмешка без злости:

— К нам он вообще не человек. Бегает, как чёрт, кричит, стены считает. Всё говорит: «ещё три дня — и город падёт». А