"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— А что? — переспросил воевода, голос его был растерян, будто он забыл, как надо говорить после победы.

Владимир провёл ладонью по лицу — копоть размазалась по коже, отчего черты стали ещё резче, будто вырезанные ножом.

— Это обмен, — сказал он наконец. — Они дали город. Я… забрал. Просто так.

Выдохнул коротко, тяжело, в этих словах слышался не триумф, а усталость от бесконечного счета.

— Ради Анны. Ради крещения. Ради того, что будет потом… Это не победа — это цена.

Воевода почесал бороду, будто хотел нащупать под пальцами ответ, но нашёл только усталость.

— Ну… цена так цена, — тихо буркнул он.

Из-за угла выскочили два варяга, таща на руках мальчика и женщину — глаза их были круглыми от страха, лица покрыты пылью и сажей. За ними клубился дым, ревел огонь, всё трещало и рушилось, будто сам город не хотел сдаваться до конца.

— Князь! — крикнул один из варягов. — Мы ведём их к шатрам! Там спокойнее, безопаснее.

— Ведите, — кивнул Владимир, не глядя, и остался стоять посреди улицы, где пламя освещало его бок, выбрасывая на лицо тени такие острые, что на миг он и сам показался выточенным из белой кости, не живым человеком, а ожившей статуей.

Мимо тянулась вереница: раненые с повязками, женщины с красными руками, старики с побелевшими губами, русичи и варяги, которые теперь были по одну сторону пролома.

Эйнар тихо тронул его за локоть, едва ощутимо, будто хотел проверить — остался ли князь здесь или ушёл куда-то внутрь себя.

— Князь… ты жив? В смысле… ты тут? — спросил он почти по-детски.

Владимир еле заметно кивнул, глаза его были пустыми, тяжёлыми.

— Жив, — выдавил он наконец.

Он смотрел, как в языках огня рушатся стены Корсуни, как новые лица проходят мимо него, будто чужие сны.

— Но это не та жизнь, которой хочется гордиться.

Эйнар на секунду замолчал, взгляд его стал задумчивым, почти добрым.

— Бывает, князь, — наконец пробормотал он. — Главное — дальше думать.

Владимир посмотрел на него сбоку, в уголке глаза зажглась тёмная искра.

— Думаю, Эйнар. Думаю каждый день, каждую ночь. И всё думаю: не слишком ли дорого нам обошлось то, ради чего мы пришли сюда.

Эйнар покосился в сторону сгоревших домов, затянул губу.

— Анна? — спросил он тихо.

Владимир глубоко вдохнул дымный, горячий воздух. В груди закололо, будто пламя добралось и туда, где всегда жила его жадная, беспокойная, ищущая что-то душа.

— Анна, — тихо произнёс он, почти шёпотом, будто сам себе. — Крещение. Русь. Всё это вместе… всё перепуталось.

Он резко, не сдерживаясь, ударил кулаком по стене — не так, чтобы сломать, просто чтобы почувствовать, как пыль осыпается под кожей, как будто только это могло отвлечь от глухого гудения внутри. Камень дрогнул, и на землю медленно посыпалась старая, серая крошка.

— А город… — выдохнул Владимир, глядя куда-то сквозь пламя, вглубь себя. — Город теперь — только залог. Не победа.

Где-то наверху, там, где дым уже рвался наружу, раздался резкий крик — короткий, надрывный. Балка с треском рухнула, высыпая целое облако золы и искр. Эйнар быстро отступил к стене, заслонился щитом, бросил взгляд на князя.

— Князь… пора отходить, — сказал он осторожно.

Владимир обернулся, задержал взгляд на пылающих руинах, на тёмных провалах окон, на языках пламени, что ползли по крышам, — и вдруг, кажется, стал старше на десять лет. Он смотрел не глазами победителя, а тем, кто остался один на один с огнём.

— Пора, — выговорил он наконец.

В этом слове не было ни силы, ни радости, ни даже усталости. Только долг — глухой и холодный, как камень. И где-то в самой глубине его голоса затаилась тень поражения там, где вокруг ждали триумфа.

Глава 91. Прибытие тени царевны

Ладья Анны входила в бухту осторожно, как зверь, которого слишком долго гнали — и теперь, наконец вырвавшись из погони, тот не решался довериться покою, что простирался впереди. Пурпурные паруса, некогда гордые и ровные, были теперь выгоревшими, выцветшими до странной тусклой охры, натянутыми с одной стороны неровно, а по краям подраны ветром и солью — будто сама ткань давно забыла, что значит быть символом власти и триумфа. Каждый порыв свежего, пропитанного гарью воздуха заставлял парус жалобно дрожать, и в этом трепете сквозила какая-то усталость — не только ветра, но и самой истории.

Бухта встретила их не тишиной, но тяжёлым ожиданием: над обуглёнными стенами города висел едкий дым, дожигая последние отблески дня, перемешиваясь с морским ветром и заполняя воздух привкусом золы. Мутное, тёмное море словно несло на себе тяжесть всех пережитых штурмов: вода казалась плотной, вязкой, и даже её движение было медленным, как у зверя, который не может решиться, идти вперёд или повернуть обратно.

У самого берега, где над водой ещё держался тонкий пар, среди груд чёрного камня и обломков разрушенных строений выстроились варяги. Их было много — сплошная, серая, тяжёлая линия, будто сама земля, подтаявшая от крови и огня, поднялась защищать границу между морем и выжженным городом. Ни один из них не крикнул, не бросил копьё вверх, не двинулся с места: только стояли, молча, как стражи иной эпохи. Дыхание у всех было глухим, сиплым, и даже простое движение грудной клетки звучало громче привычных слов.

Каждый варяг неотрывно смотрел, как византийские гребцы, низкорослые, в одинаковых тёмных рубахах, работали вёслами — вёсла входили в мутную воду с мягким, отрывистым шлёпаньем, а потом с резким скрипом царапали по днищу ладьи. Этот плеск был таким громким, что заглушал любые голоса: плескался не только в воде, но и внутри каждого на берегу, будто это их собственная кровь, боль, отчаяние отдавались гулким эхом в ушах.

На носу ладьи уже вырисовывался силуэт женщины в тяжёлом плаще — не только новый символ, но и заложница, и подарок, и напоминание о цене, что пришлось заплатить за этот день. Пурпур, что развевался на ветру, смотрелся здесь неуместно — будто кусок другой жизни, оторванный от прошлого и насильно вброшенный в реальность чужого, обугленного, до основания разрушенного города.

Всё вокруг — молчаливые варяги, плеск вёсел, упрямый пурпур, дым от пожарищ, жарко дышащий с южных улиц — напоминало о войне, которая не закончилась