"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Владимир вдруг резко наклонился, схватил миску обеими руками и поставил её на другой край стола с такой силой, что вода перелилась через край и брызнула на кожу Киры, мгновенно остудив ладонь. На лице его мелькнула нетерпимость — тонкая, почти детская.

— Я сказал: выйди, — голос его стал резким, стальным, не терпящим возражений.

Дружинник, что лежал под руками Киры, вдруг застыл, не смея даже вздохнуть.

Она медленно выпрямилась, жестко опустив руки, и, не оборачиваясь, шагнула к выходу, только плечи её едва заметно дрогнули. Женщина прошла за полог, не замедлив шага, не бросив взгляда на Владимира — знала, что он всё равно последует за ней.

Снаружи их сразу встретила жара, густая, обжигающая, смешанная с запахом дыма и гари. В воздухе плыл жар, тяжёлый, как натянутая струна. Над воротами глухо гремел таран, ритмично и зловеще. Крики солдат сплетались с ветром, что приносил морскую сырость и тонкий вкус соли на губах.

Он настиг её у края шатра, резко схватил за локоть, стиснув так, что она почувствовала дрожь в его пальцах. Отвёл в сторону, подальше от дороги и глаз.

— Что? — спросила она, голосом резким, почти вызывающим.

Владимир метнул быстрый, раздражённый взгляд, будто не решался выговорить всё сразу.

— Ты видела? — процедил он сквозь зубы. — Ты видела, что они сделали вчера? Как пытались поджечь наш водопровод? Как ночью стреляли по нашим окопам?

Он шагнул ближе, и в его лице мелькнуло что-то острое, беспокойное.

— Ты понимаешь, что это война, а не игра в милость? — голос Владимира был глух, словно с трудом пробивался сквозь сжатую челюсть, сквозь злость и невыносимое напряжение последних дней.

— А ты понимаешь, что это шантаж? — она не отступила, глаза её были темнее обычного, в них плескался глухой упрёк, который она не позволяла себе раньше. — Ты ведь не просто сражаешься. Ты давишь их, как давят насекомых. Ты перекрыл воду, отрезал пищу… ты…

— Да! — голос его сорвался, неожиданно вспыхнул яростью. — Да, перекрыл! Потому что это работает! Потому что они слишком гордые, чтобы просто сдаться, а гордость ломается быстрее, чем кости!

Он с силой ткнул пальцем в сторону города, будто желая проткнуть его взглядом, растоптать на глазах.

— Там никто не выйдет, пока не будут стоять на коленях! Их дворяне прячутся за спинами собственных людей, держат их, как живые щиты, — так пусть погибают первыми! Мне их жалеть, что ли?

— Людей? — спросила она так тихо, что вопрос повис между ними тонкой и неразрешимой паузой.

Он замер, только на миг, будто осечка в механизме, потом снова поднял голос — уже хрипловато, жестко.

— Это не люди, — бросил он, холодно, отрывисто. — Это враги. Это та стена, что стоит между мной и тем, что мне нужно.

Палец его снова дернулся в сторону города — с раздражением, с нетерпением, как будто он видел там не крепостные башни, а запертую шкатулку с давно положенной для него наградой.

— Мне нужна Анна. Мне нужен этот договор. Мне нужна победа, слышишь? Только это и важно. Всё остальное — потом.

Она медленно покачала головой, не отрывая взгляда от его лица, где теперь читалось не только упрямство, но и отчаяние.

— Вижу, — произнесла Кира, и голос её стал чужим, будто отдалённым. — Всё, что тебе нужно — это ты сам. Твоя выгода, твоя победа.

Он шагнул к ней, резкий, почти угрожающий, лицо его пылало жаром и злостью, в каждом движении читалась готовность сорваться.

— Не говори так, — процедил он, губы побелели от сдерживаемого напряжения, а глаза сузились, будто любая её реплика ранила сильнее стрел. — Ты не знаешь, что здесь происходит.

— Знаю, — не дала договорить она, голос её был ровным, но за этим спокойствием чувствовалась усталость, как у человека, слишком много раз наступавшего на больной мозоль. — Я видела мальчика утром. Семнадцать лет, не больше. Его привезли сюда без ноги, он кричал: «Скажите князю, что я больше не могу». Ты знаешь, что ответил твой воевода?

Владимир молчал, но в этом молчании слышался скрежет зубов и глухая злость на всё вокруг.

— «Ничего, мальчишка, князь доволен», — произнесла Кира с горечью, будто во рту у неё застряла сталь.

Лицо его исказилось — на секунду будто съёжилось, стало чужим, недобрым.

— Воеводы… дураки, — выдохнул он, бросая слова будто камни в стену. — Они и понятия не имеют, что для меня важно, а что нет.

Он вдруг отошёл в сторону, сделал несколько быстрых шагов к морю, где шумела вода, потом так же резко вернулся, словно не находил себе места в этом мире тесных шатров и полутёмных надежд.

— Ты думаешь, мне это нравится? — бросил он через плечо, даже не оборачиваясь. — Думаешь, хочу сидеть здесь, под стенами, словно пёс, которого не пускают в дом? Всё это из-за них. Из-за этих греков и их проклятой хитрости. Они считают нас дикарями. И ничто не докажет им обратное, кроме того, что я войду в их город, сам, не прося ни разрешения, ни милости.

— А то, что в городе люди? — её голос прозвучал глухо, почти шёпотом.

Он резко махнул рукой, будто хотел отогнать не только эти слова, но и саму мысль.

— Люди… Люди везде. Мы тут — тоже люди, не камни. Мои падают рядом с тобой каждый день, и что? Мне уйти? Сказать Константинополю, что пожалел чужих, а своих нет? Ты вообще понимаешь, что тогда будет?

Она не ответила. Тишина между ними стояла натянуто, как струна.

— Меня высмеют, — сам продолжил он, теперь уже тише. — Скажут, что я слаб, что не достоин ни Анны, ни трона. Скажут, что я не умею брать своё, что боюсь даже взгляда с крепостной стены.

Он наклонился ближе, дыхание его было горячим, а взгляд — резким, как лезвие ножа.

— А я возьму, — выдохнул он, почти с шипением. — И Анну, и этот город, и их веру, всё возьму, всё для Руси.

— И для себя, — добавила она тихо, сдержанно, но взгляд её стал твёрже.

Владимир вздрогнул, будто от пощёчины,