Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Впереди, прямо у самой купели, стоял Владимир — с него сняли плащ и меха, и теперь в белой, невзрачной рубахе до колен и простых полотняных штанах он казался не князем, не победителем, а просто большим, плотным человеком, которого выдернули из тёплого шатра и поставили под открытое небо, на ледяной холод. С его плеч, широких и тяжёлых, в этот момент словно сползла вся броня последних недель — осталась лишь выученная выправка, прямая спина, будто он стоял не перед священником, а перед рынком, где любой неверный жест может стоить репутации, а может — и жизни.

Кира не сводила с него глаз. Её взгляд цеплялся за его плечи, за ту незаметную дрожь, которая была не от холода, а от напряжения — как у быка перед боем или у воина, которому вдруг велели не нападать, а ждать. В этом стоянии было что-то почти смешное: огромный князь, привыкший брать города, сейчас выглядел просто мужчиной, которого вот-вот столкнут в ледяную прорубь.

«Опять как на торге», — мелькнула у неё сухая, тёплая мысль. Всё тот же взгляд, та же непроницаемость. Всё, что было личным, спрятано глубоко.

Священник в золотом облачении подошёл к нему вплотную, крест на широкой груди сверкал в бледном зимнем солнце. Он быстро произнёс несколько фраз на греческом, их растянутое пение сливалось с глухим гудением толпы.

Владимир не выдержал, перебил, громко и просто:

— Медленнее. Я не глухой, просто не понимаю вашего языка.

Переводчик, замёрзший, но внимательный, тут же шагнул вперёд:

— Святейший говорит, князь: ныне ты отрекаешься от идолов — от Перуна, Хорса и прочих. Ты принимаешь истинного Бога, единого.

— Я уже сказал, — сухо отозвался Владимир, не глядя на священника, только на свою ладонь. — Передай ему, что я согласен. Раз уж мы зашли так далеко.

Переводчик пересказал слова по-гречески. Священник кивнул и осторожно, почти почтительно, возложил ладонь на голову Владимира — тот чуть дёрнулся, но не отстранился.

— Отрекаешься ли ты от сатаны и всех дел его? — громко, даже нарочито чётко выкрикнул переводчик, чтобы каждый на площади услышал.

Толпа загудела, поползла рябь — кто-то неуверенно перекрестился, по-гречески неумело, кто-то только потёр лоб, словно отгоняя старую привычку.

Владимир замолчал, как будто прислушивался к себе, к тому, что происходит за его спиной, к тому, что впереди. Он будто взвешивал слова, прислушивался к будущему.

— Отрекаюсь, — наконец выдохнул он.

Воздух натянулся, словно по небу прошёл разряд — даже дыхание стало короче, тише.

— И сочетаешься ли ты Христу? — переводчик спешил, голос его дрожал от холода.

Владимир нахмурился, оглянулся на священника:

— Сочетаюсь… чему?

Грек терпеливо повторил вопрос, медленно, как с ребёнком. Переводчик торопливо пояснил:

— Примешь ли ты Его как Бога своего? Так спрашивает святейший.

— Принимаю, — коротко бросил Владимир, не терпя лишних церемоний. — Давай заканчивать, пока все пальцы не отморозили.

За его спиной раздался глухой смех: варяги прятали улыбки, но холод и тревога становились хоть на миг легче.

— Слышали? Наш князь и здесь торгуется, — шепнул кто-то в толпе, усмехаясь, но тут же получил тычок в бок от соседа.

— Молчи, — тот одёрнул его за рукав, исподлобья поглядывая на греков. — Сказано же: грех.

Два грека в длинных облачениях аккуратно, почти почтительно, подхватили Владимира под локти. Он вздрогнул, когда с него сняли обувь и босые ступни коснулись обледенелых досок. Холод бил так остро, что даже сквозь прямую спину пронёсся короткий судорожный изгиб. Владимир стиснул зубы, но не выдал ни звука, лишь ноздри вздулись, а по щекам пробежали пятна.

— В купель, князь, — негромко сказал переводчик, наклоняясь к уху, чтобы не слышала толпа. — Сначала по пояс, потом трижды — таков чин.

— Если утопят, скажу, что ты виноват, — пробормотал Владимир, бросив на него короткий взгляд. Но шагнул вперёд, в воду.

Вода дошла до бёдер, ледяная, словно вонзила в него тысячи иголок. Он вскинул плечи, подбородок задрожал. Сдерживая ругательство, он всё равно не выдержал:

— Мать честная…

— Князь, нельзя, — прошептал русский священник с другой стороны, вытягивая шею, — здесь же Бог…

— Ладно, молчу, — выдохнул Владимир, сбивая пар дыханием.

Грек с крестом встал прямо у купели, начал читать молитвы, слова звучали размеренно, растягиваясь в морозном воздухе, как тонкие серебряные нити. Переводчик старался поспевать за ним, запинался, порой переспрашивал, и это придавало всему обряду неуверенную, человеческую неуклюжесть.

Толпа замерла, даже дыхание стало медленнее, сдержаннее. Казалось, весь мир на миг остановился. Кира смотрела, не мигая, не в силах ни отвернуться, ни дышать свободно. Лицо Владимира оставалось каменным — только мышцы на скулах двигались, когда его, как велит чин, наклоняли в воду.

В первый раз его быстро окунули, вода разошлась кругами, Кира сама чуть дёрнулась, словно сквозь её плечи прошёл ледяной ток. Во второй раз Владимир задержал дыхание так долго, что губы стали синими, брови слиплись от капель. На третий раз, вынырнув, он шумно втянул в себя воздух — и весь был, как выжатая тряпка.

С мокрых волос вода стекала на лицо, по бороде текли крупные капли, тут же схватываясь на воздухе, замерзая тонкими сосульками. Грек взял крест, коснулся Владимира поочерёдно лба, груди и плеч — в жесте его была какая-то торжественность, будто он замыкал круг.

— Имя тебе ныне будет Василий, — громко объявил переводчик, его голос сотряс морозный воздух. — Так наречён ты во святом крещении.

— Василий? — переспросил Владимир, хмыкнув, чуть скривив губы. В глазах блеснула усталая ирония.

— Василий, князь, — повторил переводчик с нажимом. — Это царское имя. Хорошее.

— Ну, — пожал плечами Владимир, — пусть будет и так. Только ты мне по-русски всё равно зови Владимир.

Тотчас к нему бросились, закутывая в сухой плащ, кто-то накинул на плечи полотенце, вытирал голову, спину. Руки, покрасневшие от холода, двигались торопливо, почти заботливо. Толпа загудела: кто-то перекрестился поспешно, другие лишь переглядывались — не зная, радоваться ли, бояться.

— Наш-то князь крещёный, — выдохнул кто-то за спиной Киры, и в голосе прозвучало облегчение, но и затаённая тревога. — Всё, Перуну конец.

— Или нам конец, — проворчал варяг, уткнувшись лицом в воротник.

Священники греков снова затянули молитву, звонко, почти победно. Переводчик выкрикнул в толпу:

— Теперь — бояре, мужи и вся дружина!