Фантастика 2026-97 - Ольга Кобзева

домашний любимец, скандальная болонка по клички Пух. Или недоразумение в виде кобелей болонок положено звать болонами? В общем, это заросшее, свалявшейся в колтуны шерстью, кривоногое существо обладало скверным характером и визгливым стилем лая. Знаете, есть такой солидный лай — один раз гавкнул и всем все стало понятно. А у мелкого Пуха лай походил на визг циркулярной пилы, и если он начинал лаять, то остановить его было практически невозможно. Я засекал по часам — иногда это маленькое чудовище лаяло — визжало, без остановки, больше часа, без всякого ущерба для его организма. В общем, я люблю собак, но Пуха я не люблю и, преодолев свои убеждения, был готов пожертвовать им ради научного эксперимента и выяснения истины.

Потенциально отравленный блин с обжаренным фаршем эта грязно белая сволочь всосала в себя со скоростью промышленного пылесоса, и вместо того, чтобы упасть, изрыгая из себя клочья пены, этот гад принялся скакать вдоль забора и требовательно взвизгивать, вымогая у меня добавки.

Демон и Грета за моей спиной горестно взвыли, когда я протянул мелкой волосатой сволочи второй блин, который также быстро исчез в маленькой пасти Пуха. Мои питомцы искренне не понимали, что я старался исключительно для них, пытаясь ускорить процесс отравления болона. Но эта ирония на собаку умирать не собирался, лишь активно царапал сетку забора, требуя еще и еще.

Через сорок минут, поняв, что болонка не собирается на свидание с Создателем, а напротив, весьма активно пытается попасть на нашу сторону забора, я принял решение и разделил содержимое кастрюли между своими питомцами. Ну не мог я есть это… из рук этой змеи. Под дружное чавканье псов, пожирающих содержимое кастрюли, я мелко порезал злой, до слез лук и принялся обжаривать его на чугунной сковороде, одновременно открыв банку с перловой кашей, которую, я в этом точно уверен, никто не отравил.

Город. Приемный покой Третьей городской больницы скорой медицинской помощи.

Фамилия наркомана, которого я отоварил костылем и сломал ногу, была Грибанов, а звали его Федором. Мне эту информацию за час собрал Виталий Самохин, здоровяк-участковый, с недавнего времени сидящий у меня на окладе, так что я знал в какое отделение мне идти и даже номер палаты.

На входе я кинул на стол спящему охраннику пачку сигарет, после чего поплелся в сторону лестницы, неуклюже переставляя костыли. Обычная картина в ночной больнице — хромоногий пациент с перевязанной головой, то ли участник жесткого ДТП, то ли жертва домашнего насилия, выходил на свежий воздух по своим делам, а вернувшись, честно рассчитался с охранником. Чтобы не было лишних вопросов — «Куда пошел?», «Почему нарушаем режим?».

Палата, где лежал Федя Грибанов была рассчитана на четыре койки, три из которых были заняты, но ни один из пациентов на мою жертву не был похож.

Пришлось наводить справки у аборигенов.

— Мужик, куда ваш наркоман делся? — я растолкал парня, с вывешенной на системе растяжек, загипсованной ногой.

Тот долго лупал на меня бессмысленными, со сна, глазами, прежде чем понял, что я от него хочу.

— Да, заи… л твой «торчок». Все воет и воет, не переставая. Мы мужиков попросили, они его койку в коридор перетащили. — парень сердито накрыл свое лицо одеялом, показывая, что разговор со мной закончен.

В спящем отделении присутствовали два источника звука. С одной стороны коридора, в ординаторской, ритмично стонала женщина, с учетом отсутствия медицинского работника на сестринском посту я примерно представлял, что там происходит. Внезапно перед внутренним взором возникла вихляющая задница давешней вдовицы — отравительницы, Елены Всеволдовны Маркиной, и я, обозлившись пошел в сторону второго источника стонов.

Федя Грибанов лежал на перекошенной ржавой койке в каком-то закутке, возле пожарной лестницы и ему было очень и очень плохо. Видимо у заслуженного наркоши сейчас шла натуральная ломка. Он отекал холодным потом, все его тело сотрясалось от судорог, и на мое появление он не отреагировал. Потормошив Федю пару минут, я не добился никакой реакции, после чего пошел в перевязочную, в поисках подходящего инструмента для начала конструктивного разговора.

Мирного начала беседы не получилось, а в перевязочной я нашел только здоровенный многоразовый шприц, который я и вогнал в щеку, пребывающего в адском астрале, беспамятственного наркомана. Понимаю, звучит дико, но что-то на меня накатило, некстати вспомнилось, как я, по вине вот этого урода, месяц лежал такой-же бесчувственной колодой в реанимационной палате другой больницы… В общем, мне стало немного стыдно, но я ни о чем не пожалел.

От внезапной боли Федор очнулся, выпав из своего адского забытья, задергался, пытаясь дотянуться до источника этой самой боли, но не преуспел в этом деле — кто-то умело привязал его руки в металлическому уголку кроватной сетки. Тогда Грибанов открыл глаза и уставился на меня.

— Привет, узнаешь меня?

Грибанов честно попытался что-то рассмотреть своими, залитыми гноем глазами, но не преуспел и отрицательно замотал головой:

— Нет. А ты кто?

— Я от Макса. — я улыбнулся одними губами, так как все остальное, кроме глаз, у меня было перемотано бинтом.

— От Макса? — Федор, в дикой надежде, распахнул глаза: — А ты что принес?

— Принес, принес… — я похлопал себя по карману спортивной куртки: — Ты скажи, что ты успел выяснить?

— Дай а, пожалуйста, а то я помираю… — взмолился наркоман.

— Дам, когда расскажешь все, что узнал. Ты правила знаешь. — пожал плечами я.

— Челюсти в Городе нету… — зачастил Грибанов: — Это точно, мне несколько наших сказали, что он в Чуйскую долину уехал, траву собирать подрядился.

— А ты подскажи, где он живет, Челюсть твой?

— Да дом его… — Федя замер, пытаясь собраться с мыслями: — О, вспомнил. Он напротив родильного дома живет, на последнем этаже, крайний подъезд, последний этаж…

Видимо силы у Грибанова кончились, он обмяк и затрясся с новой силой, хрипя из последних сил: — Дай, дай скорее…

— Ой, ты извини, а я забыл ее в машине. — Я встал с края кровати и оперся на костыли: — И у тебя из щеки что-то торчит. Ты это, как развяжешься, убери, а то некрасиво выглядит…

Выходил из отделения я, улыбаясь и провожаемый диким воем потерявшего надежду наркомана. За моей спиной скрипнула дверь ординаторской и женский голос произнес:

— Сережа! Сергей Николаевич, может можно этому наркоману чем-то рот закрыть, а то он всей больнице спать не даст, а завтра жалобы на профессорском обходе будут.

Что ответил дежурной сестре раздосадованный доктор Сережа я уже не слышал, торопливо перебирая костылями, я торопился уйти. На выходе дремлющий