Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Гонец кивнул, но голова пошла кругом, в ушах зашумело, пол качнулся под ногами.

«Я не готов. Я не могу. Но надо…».

Двери тронного зала распахнулись, тяжело, с глухим стуком, будто воздух в помещении стал гуще. Свет падал с высоких окон длинными полосами, и тени от колонн ползли по полу. По обе стороны замерли бояре и стражники, выстроившись цепью; на длинных столах уже застыли блюда, никто не трогал еду.

Владимир сидел на троне, недвижимый, тяжёлый, словно высеченный из камня. Лицо было застывшим, черты обострились, под глазами глубокие тени, взгляд — куда-то мимо, в вечную тьму.

Гонец шагнул вперёд — сапоги скользнули по холодному камню, он едва удержался, потом пал на одно колено, плечи поникли, дыхание вырвалось коротко, болезненно.

— Княже… — попытался он заговорить, но голос предательски сорвался, сел.

Владимир не изменился в лице, не повёл ни бровью, только тихо, тяжело выдохнул:

— Вставай, — сказал он, голос был ровным, тусклым, в нём не дрожала ни одна нота. — Говори.

В зале стало ещё тише. Все ждали. Гонец сглотнул, звук этого движения эхом отозвался между стен — так громко, что показалось, будто весь зал вздрогнул. Он поднял голову, выискивая в глазах князя хоть намёк на сочувствие, но нашёл только бездну усталости.

— Нашли… — голос гонца был хриплым, сиплым, будто его самого за горло держала ледяная рука.

— Громче, — не меняя позы, потребовал Владимир, взгляд его стал тяжелее, чем вся тишина в зале.

— Нашли тело… — едва посмел повторить гонец, осев чуть ниже, будто слова били по спине сильнее, чем плеть.

Тишина навалилась, густая, невыносимая, даже факелы будто стали гореть тише, как будто кто-то прижал звук ладонью. Гонцу захотелось зажать уши руками, спрятаться в щели между плитами, исчезнуть, не быть свидетелем этой тишины.

Владимир медленно, почти со скрипом, поднял голову — глаза встретились с глазами гонца, и тот вздрогнул, будто в них плеснуло холодом.

— Чьё.

Гонец сглотнул, голос стал ещё тише, в нём путались слова:

— Девичье… Молодое… семнадцать, может, восемнадцать…

— Чьё, — повторил Владимир, теперь каждое слово будто камнем билось о пол.

— Похожа… — дыхание гонца оборвалось, он крепко зажмурил глаза, будто так мог исчезнуть, убежать от этой минуты. — Очень похожа…

Пауза. Потом, тихо, еле слышно:

— На княгиню, княже.

Владимир не двинулся. Ни один мускул на лице не дрогнул, даже ресницы не дрогнули. Только дыхание изменилось — стало поверхностным, будто каждое новое слово резало его изнутри, рвало пополам.

— Где, — спросил он, медленно, словно не узнавал собственного голоса.

— В лесу… под Владимиром… у старого дуба, княже… — слова сыпались, будто зубы из разбитого рта, гонец едва не падал лицом на пол.

Он дрожал, пот стекал по лбу, мысли путались: это был не только приговор для него, это был удар для всех.

— Тело тёплое… — выдохнул гонец, с трудом выталкивая каждую гласную. — Никаких следов… ничего… просто лежит… как будто…

Владимир склонил голову, глаза почти не видно, голос шепчущий:

— Как будто что.

Гонец судорожно сглотнул, руки сжались в кулаки:

— Как будто её только что положили, княже…

Тишина ударила по залу второй раз, ещё тяжелее. Стражники опустили головы, в глаза не смотрел никто, бояре едва дышали — и каждый думал: «Не дай бог быть на месте этого гонца».

Гонец стоял на колене, губы дрожали, взгляд плавал в полумраке, и он прошептал почти беззвучно, не осмеливаясь поднять глаз, ожидая любого слова — приговора, крика, удара.

— Я всё сказал, княже… — выдавил гонец, и голос его окончательно сел, будто в нём больше не осталось ни силы, ни воздуха.

Владимир некоторое время сидел неподвижно. Казалось, он не услышал, не понял, не принял ни одного слова. Потом медленно, слишком медленно, словно тело его сопротивлялось каждому движению, он поднялся с трона. Доски под ногами едва слышно скрипнули. Пальцы его сжались в кулак — не резко, не в ярости, а с холодной, глухой решимостью, от которой стыла кровь.

— Приведите коня, — сказал он.

Голос был ровный, почти бесцветный, но в нём не было просьбы.

Кто-то из стражи осмелился шагнуть вперёд, неуверенно, словно надеялся, что ещё можно остановить сказанное:

— Княже… сейчас? Там же… лес… тело…

— Я сказал — приведите, — повторил Владимир.

Он не повысил голоса. И именно от этого слова прозвучали страшнее крика. По залу будто прошла невидимая волна: у кого-то дрогнули плечи, кто-то машинально опустил голову, кто-то сделал шаг назад, будто освобождая дорогу.

Гонец, всё ещё стоявший на колене, уронил взгляд в пол. Каменные плиты расплывались перед глазами.

«Живым я уже отсюда не выйду…», — мелькнуло у него, отчётливо и спокойно, без паники, как простая, усталая мысль.

Он ждал окрика. Ждал приказа. Ждал, что его схватят, уведут, ударят, казнят — что угодно.

Но Владимир прошёл мимо.

Прошёл так близко, что край плаща едва задел плечо гонца. Ни взгляда, ни жеста, ни слова — будто перед ним вообще никого не было. Будто человек, принёсший эту весть, уже перестал существовать.

И в этом молчаливом равнодушии было больше ужаса, чем в любом приговоре.

Глава 96.Увидеть себя старым

Поляна открылась внезапно, как бы разорвав плотную стену сырого, глухого леса. Первый конь, не ожидавший резкого просвета среди деревьев, споткнулся, и копыто его безвольно стукнуло по вздувшемуся корню — тот едва заметно дрогнул под тяжестью. В лицо сразу пахнуло тяжёлым, прелым духом земли: влажная глина, мокрая трава, сырость — всё это смешалось в удушливую, густую волну, будто сам лес дышал через раскисшую почву.

В самом центре, возвышаясь над окружающим беспорядком коряг и валежника, стоял старый, растрескавшийся дуб — громадный, искривлённый, будто бы ослепший от времени. Его корни, выползшие из земли, словно тугие, скользкие змеи, оплетали пространство вокруг ствола, ломая мох и выталкивая наружу тёмные сгустки сырости. У основания, между толстыми переплетениями корней, темнел кусок светлого: льняная ткань, кусок кожи — пятно чужого среди чёрного, древнего.

— Вот тут, княже… — охотник начал говорить, но слова тут же будто увязли у него в горле, голос стал хриплым, почти беззвучным.

Владимир спрыгнул с коня резко, с привычной решимостью, но в движениях его чувствовалась