Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

скованность: колени не сгибались, как раньше, шаг был жёстким, натруженным. Ступни тонули в вязкой, покрытой гнилыми листьями земле, и в каждом шаге ощущалась тяжесть, будто сапоги наполнились свинцом. Он двинулся вперёд, не озираясь, весь сжавшись в одну прямую линию.

— Ты уверен, что здесь? — спросил он вполголоса, и слова прозвучали напряжённо, почти угрожающе, но не было в них ни удивления, ни страха — только усталость.

— Княже, да… — пробормотал охотник, сглотнув слюну, и в голосе его дрожала какая-то детская нерешительность. — Мы её не трогали. Как нашли — так она и лежит. С грибом…

— С каким грибом? — отрывисто бросил Владимир, будто каждое слово было ударом.

— В руке. Она держит…

— Замолчи, — произнёс Владимир, и голос его прозвучал низко, глухо, чуждо даже ему самому.

Позади путники остановились, придерживая коней за узду. Никто не решился подойти ближе: кто-то незаметно осенил себя крестом, поспешно, как бы из-под полы; другой сжал в руке ремешок с тёмным крестиком, упрямо уставившись в мокрую, почерневшую землю.

— Дальше не подходить, — прошептал один из дружинников, кивая остальным, не отрывая взгляда от князя. Голос у него был осторожный, будто боялся спугнуть тишину. — Пусть сам разберётся.

— А если… нечистое? — неуверенно выдохнул другой, прижимая поводья к груди, будто в них было хоть какое-то утешение.

— Дурак, — тут же, едва слышно, процедили сквозь зубы. — Помолись про себя, и всё будет, как надо.

Владимир остановился, не доходя двух шагов до дерева, и только теперь позволил себе поднять взгляд. Всё вокруг, казалось, задержало дыхание. Влажная тень дуба легла на землю, смешалась с редкими полосами света, и в этом разорванном полумраке она лежала — чуть на боку, словно опустилась сюда сама, чтобы вздохнуть и дать усталым мышцам покой.

Серое, простое платье, зацепившее подолом охапку мокрых листьев, казалось, еще больше подчеркивало её беззащитность. Одна рука, согнутая в локте, была прижата к груди, и в маленьких, мёртвых пальцах крепко зажат был гриб — плотный, влажный, будто его только что сорвали, а не принесли сюда заранее. Лицо оставалось открытым, без всякой тени страха: только выбившиеся из кос тёмные пряди волос лежали по мху, сверкая росой или дождём. По коже не было ни синяков, ни царапин — ничего, что могло бы объяснить смерть или боль. Всё выглядело так, словно она просто уснула, забыв о мире.

Семнадцать лет — не больше. Легко было поверить, что ещё вчера она смеялась, бежала по той же самой поляне.

— Княже… — позади неуверенно позвал кто-то, голос был тонкий, беспокойный.

— Молчать, — отрезал он резко, даже не оборачиваясь.

Он шагнул ещё ближе, чувствуя, как земля под сапогом сдалась, осела; в ямке тут же выступила вода, растеклась вокруг подошвы, увлажнила край штанины. Владимир смотрел только на лицо, выискивал знакомое в каждом изгибе: линию подбородка, чуть скошенную губу, тонкую бровь с едва заметной асимметрией. Ещё тогда, много лет назад, он замечал в ней эту странную, непохожую ни на кого черту. Сейчас воспоминание резануло его внутри: «Это невозможно», — мелькнуло в сознании, тяжёлое, как глоток сырого воздуха.

Он присел, тяжело, с хрустом в коленях, так, что ткань плаща зашуршала по мокрому мху. Руки дрожали, спина казалась чужой, не слушалась. Он не отрывал глаз от девочки.

— Никого ближе, — проговорил он тихо, не поднимая головы, но голос в этот раз звучал глухо, выдохся, как у больного. — Я же сказал…

— Княже, может, лекаря позвать? — осмелился вмешаться один из старших дружинников, шагнул ближе, но всё же остался в тени, будто опасался выйти на свет. — Может, ещё можно…

— Я сам, — твёрдо ответил Владимир, не дав договорить.

Он медленно протянул руку вперёд — и вдруг сам заметил её, как впервые: грубая, загорелая кожа, синие, вздувшиеся жилы, на костяшках — зарубцевавшиеся белые шрамы, а на запястье — чёткий след, оставшийся от старого, злого удара мечом. Под пальцами угадывались тугие, будто набухшие хрящи, и вся эта тяжёлая, неловкая ладонь вдруг показалась ему чужой — как будто он больше не был тем человеком, который мог утешить, защитить, поднять.

Рука зависла в воздухе, он замер.

— Княже, не трогай… — выдохнул кто-то из дружинников, голос почти потерялся в глухой сырости, в шёпоте ветра, что бродил среди дубовых ветвей. — Мало ли, что…

Владимир не обернулся, не дрогнул, только голос его стал неожиданно ровным, почти чужим:

— Ты хочешь, чтобы я верил тебе на слово? Или глазам своим?

В ответ раздался неловкий, короткий кашель; где-то сзади кто-то ссутулился ещё ниже, спрятав подбородок в воротник. Вся дружина сжалась, будто ветер пронёсся сквозь них, подняв невидимую волну тревоги.

— Мы просто боимся, княже, — прошептал охотник, стараясь, чтобы не было слышно никому, кроме самого князя. — Она… ну, ты сам видишь. Как будто живая.

— Она и есть живая, — глухо выдохнул Владимир и сам почувствовал, как в этих словах нет ни капли правды — одна только хриплая надежда, бессмысленная, детская.

Он опустил ладонь, коснулся щёки. Кожа оказалась прохладной, но вовсе не ледяной, словно совсем недавно под ней еще гуляла кровь. Не было ни мертвенной дряблости, ни тяжёлой, жесткой тугости, присущей покойникам — напротив, плотность и лёгкая упругость будто обещали тепло, скрытое где-то в глубине. На месте, где лёг его палец, коротко обозначилась ямка — но тут же исчезла, словно и не было.

Он медленно провёл большим пальцем по скуле — разница между своей грубой, иссечённой рукой и ровной, детской кожей была такой разительной, что у него потемнело в глазах, в висках стукнуло что-то тяжёлое и глухое.

— Княже… — снова позвал охотник, голос стал слабым, как будто сам испугался своих слов. — Мы подумали, может, это знак…

— Какой ещё знак? — спросил Владимир, и в голосе зазвенела злость, будто что-то сломалось внутри. — Ты в знаках разбираешься?

— Нет… — охотник сник, сжался, осел, словно под ударами ветра. — Я не… Я просто…

— Тогда заткнись, — коротко бросил князь, не отрывая взгляда от лица.

Он наклонился ниже, почти касаясь щекой мокрого мха. Ресницы девушки были влажными, на них словно только что легла утренняя роса — и ни малейшего синего оттенка на губах, ни полоски, ни мутного следа на шее. Лицо хранило тот странный, чистый покой, в