Погрязание - Ольга Владимировна Харитонова

– Мама, я так устал…

И снова сощурился – от местного солнца. Надежда потянулась обнять. Поняла, что обнимет сейчас и признает, что он здесь, в месте, где быть не должен, она почувствует его горячего, как в детстве температурящего. И не обнять его мучающегося было нельзя, внезапно найденного, любимого. Кирилл не сомкнул рук в ответ, так и стоял, прижав по швам.

Сказал матери в волосы:

– Для чего ты меня родила? Зачем я столько учился, чего-то хотел?.. Чего я хотел? Для чего я?

Надежда стала шептать что-то успокаивающее, всю жизнь в такие моменты всплывали простые одинаковые слова, вроде ласковых «тише-тише» или «ладно-ладно», но каждый раз не помнилось позже, что именно говорилось.

Она с усилием повела сына рядом с собой. Кирилл шел медленно, с неохотой. Надежда посмотрела на его ноги: подошвы ботинок расплавились, оставляли черные следы, будто Кирилл встал в жидкий гудрон. Надежда ужаснулась, поторопила его, потащила яростнее.

В домике старика встретила прохлада. На табуретках сидело две пары: матери обнимали сыновей, алогубая обтирала пот с красной, словно распаренной, кожи бритой головы, железобетонная мать вытягивала из кармана разноцветные кусочки и вдавливала сыну в вялые мертвые губы, просила жевать, поглаживая впалые щеки.

– Всё, вышло время, – сказал старик где-то возле печи. Послышалось, как он закрывает дверную задвижку, гремит какими-то черепками и склянками.

В комнату он принес бутылку из темного стекла, вытянул из горлышка марлевую пробку. Налил из бутылки в алюминиевую ложку глоток желтого пойла, поднес к губам Надежды.

– Алоэ, мед, кагор… – сказал. – И мертвого поднимет. Пей!

Надежда забрала губами с ложки. Во рту зажглось, и показалось: все живое истлело до угля. Она закашляла, крепче схватилась за руку Кирилла. Он сглотнул поднесенное и никак не среагировал, продолжил безучастно смотреть на пол. Только пот выступил у него сильнее: не просто появился бисером на коже, а мелкими каплями побежал от макушки вниз. Надежда стала отирать сына чужой шапкой, как в детстве полотенцем после купания.

Расселись по одному на табуретки, схватились за ребра по бокам как за поручни автобуса. Надежда поставила руки сына в нужное положение. Дом задрожал и лифтом поехал наверх.

Что-то происходило, древесно скрипело, шелестело по-земляному, но Надежда не сводила глаз с лица Кирилла, видя только его, то, как он вздрагивает, оттаивает его взгляд, волшебной пыльцой садится на волосы и ресницы пыль. Надежде отдаленно показалось, что в эти минуты она родила сына заново – высмотрела из небытия восхищенным материнским взглядом. И теперь никому не отдаст, даже если спохватятся потерявшие его без вести, – хватит, он отдал долг.

Сердце Надежды затрепетало как юное.

За окнами появился из земляного мрака совсем другой, настоящий и живой мир. Когда дом остановился, по грани всех предметов пробежал свет, все вспыхнуло, как встало на место: бревна, оконные рамы, белые занавески на железной палке гардины, дощатый рыжий пол, гвоздики на печке.

В новом свете Надежда увидела, что и Кирилл, и она, и все прочие – грязные от земли и глины. Сунув руку в черную земляную кашу, Надежда вытащила свою банковскую карточку, убрала в карман.

Кирилл ожил, стал кашлять, отираться, плеваться, словно только что ощутил вкус пойла из бутылки.

Он оглянулся и вдруг с невероятным облегчением воскликнул:

– Мама?

И бросился к Надежде в то искреннее объятие, которого обычно на людях стыдился. Им обоим почудилось, что их личное страшное теперь осталось за какой-то общей чертой.

Они вышли за косую дверь на зеленую веранду, потом в огород, в жаркий летний день, пошли в обратный путь. Надежда не отпускала сына: брала то под руку, то за руку – как приклеилась потной кожей. От уличного жара появилось ощущение липкости, состояние, когда противна сама себе.

Надо же, и здесь адская жара! Но теперь Надежда с Кириллом вдвоем посреди жары.

Уже привычными и словно родными встретились тропинка и лес, после дороги – поля и дома.

Чтобы скорее выбраться, взяли билеты на поезд «с перекладными», не помнилось, как ждали поезд.

На плацкартной боковушке Кирилл занял верхнее место, ему было не привыкать. Мама, как в детстве, принесла ему чай в стакане внутри железной эржедешной подставки, накормила пирожками, пусть покупными, долгие часы не выпускала из своей его руку.

Вскоре первое потрясение перешло в спокойную радость, затем в обыденность. Кирюша в репликах Надежды уже назывался строже, Кирей.

– Как там наша скотинка волосатая? – спросил Кирилл про семейного кота, и Надежда подумала, что если беседа дошла до кота, то страшное уже позади.

В окно поезда она теперь видела четко все-все: рассыпались на кубики дома, летели за нечеткими пыльными облаками зернистые птицы, падали с яблонь в огородах красные кубы, но Надежда покаянно не отворачивалась, смирившись с тем, что картинки разрушенного теперь будут заслуженно ее преследовать.

2025

Незаметный человек

«Внимание, дежурный! У нас проникновение с геронтозоны! Внимание! Прием!»

«Прием. Дежурный слушает. Сколько пенсионеров покинуло Тихий Край? Прием».

«Один человек. Женщина. Движется на юго-восток вдоль спальных районов».

«Каков ее возраст?»

«У нас помехи, дежурный. Повторите».

«Каковы ее возраст и рост?»

«Ей за восемьдесят, она десять метров. Городскому имуществу может быть нанесен серьезный ущерб. Прием».

«Вас понял».

Анеля шла вдоль улицы Зеленой. Ее круглое морщинистое лицо, обрамленное синим платком, отражалось в окнах четвертого этажа: шаг – в первом окне, еще шаг – в следующем… Люди за окнами в ужасе задергивали шторы и отбегали вглубь комнат.

О плечи Анели, прикрытые фланелевым пиджаком, с треском ломались тополиные ветки. Ее огромные черные калоши размером с ванну болтались на ступнях; по их натертым подсолнечным маслом бокам перекатывались блики утреннего солнца. Шла Анеля очень осторожно: внимательно глядя под ноги, иногда отодвигая с пути зазевавшихся прохожих огромной ладонью.

– Посторонись, милый, а то зашибу, – шептала она по-доброму.

В ее руках не было ни клюки, ни палки, но люди при виде нее в ужасе разбегались. Люди, чьи бабушки и матери старше пятидесяти восьми, а отцы и деды старше шестидесяти трех выглядели так же, как Анеля.

Больше других пугался тот, кто еще не знал, что его ждет за возрастным рубежом. Дети заливались слезами, кричали, указывали на Анелю пальцами, а родители не могли им ничего объяснить.

Те, кто знал, что за пенсионной чертой их ждут резкий скачок в росте и забвение в Тихом Крае, боялись Анелю как наглядное воплощение пугающего будущего. Вот такой они станут огромной проблемой, немощной и медлительной.

Мир вокруг вспоминался Анеле смутно: вот здесь, на углу, кажется, была булочная, а вот тут – магазин трикотажа… За почти тридцать лет отселения многое выветрилось из памяти, да и памяти в Анелины восемьдесят пять уже почти никакой не осталось. Замедлив шаг у стеклянной витрины автосалона, Анеля простодушно воскликнула: «Ишь чего понаделали!»

Дорогу преодолевала вброд; цвет сигналов светофора был не виден из-под пластмассовых колпаков, а потому Анеля медленно двинулась сквозь поток, понадеявшись на авось. Громкий клаксон джипа ее так напугал, что она отшатнулась и устояла лишь благодаря «рогам» троллейбуса, попавшимся под руку.

Когда она преодолевала лестницу набережной – через пять ступенек, держась вместо поручней за мраморные шары на колоннах, – над ее головой повис военный вертолет. Из его блестящего брюха опустились толстые тросы и, словно живые, подхватили Анелю под руки.

Когда вертолет поднял ее над землей, она издала отчаянный крик:

– Куда? Стой!

Отчаянно замахав руками, она попыталась освободиться.

– Домо-о-ой! – завыла Анеля с таким отчаянием, таким желанием в голосе, что у пилота в вертолете над ней кольнуло в груди.

Он на миг вспомнил мать, которую не видел уже много лет, представил, как та скучает по дому – по нему и сестре, по утреннему колокольному звону в церкви по соседству. А внуков его мать и вовсе не видела: ее отселили, когда сыну было всего семнадцать. В свои шестьдесят три он уже не встретит ее в Тихом Крае.

«Показывайте, где ваш дом!» – раздалось на всю улицу.

Анеля, перестав трепыхаться, подняла