Русская Америка. Первые шаги - Илья Городчиков

но без гнева. — У нас иные традиции, иная психология народа. Самодержавие въелось в кровь. Его нужно не ограничивать, а выкорчёвывать. Республика. Только республика с сильной исполнительной властью, избираемой на определённый срок, способна провести необходимые реформы без оглядки на предрассудки и родственные связи.

Я понимал, что мы говорим на разных языках. Он — об идеальной модели, выстроенной логически. Я — о практике, о кровавой цене революций, о том, как благие намерения ведут в ад, путь к которому вымощен головами таких же идеалистов. Я знал, чем кончится его путь. Знал о Сенатской площади, о виселицах, о тридцати годах реакции при Николае. Но сказать этого не мог. Меня посчитают не просто идиотом, а полным глупцом. Да и сложно представить, что мои изречения просто так пропустят мимо ушей.

— Свержение монархии — это не реформа, это землетрясение, — сказал я, понизив голос. — Оно пробудит все тёмные силы, все региональные амбиции, все счёты. Начнётся борьба за власть между самими реформаторами. Вместо порядка получим хаос, в котором единственным способом удержаться станет диктатура, куда более жестокая, чем нынешняя власть. Вы хотите сменить одного царя на сотню мелких тиранов? История, Павел Иванович, полна таких примеров.

Пестель замер. Его тёмные глаза впились в меня с новой интенсивностью. Казалось, он впервые увидел во мне не просто дельца или оппонента, а человека, мыслящего в той же категориальной плоскости, но пришедшего к иным выводам.

— Вы рисуете апокалиптическую картину, — произнёс он наконец. — Возможно, вы правы насчёт рисков. Но бездействие — больший риск. Империя дрейфует к пропасти. Финансы расстроены, армия деморализована поселениями, умнейшие люди либо в оппозиции, либо в праздности. Нужен толчок. Решительный и чистый.

— Чистым не бывает ничего, что связано с кровью, — возразил я. — Даже с самой святой целью. Вы говорите о служении Отечеству. Я ему служу по-своему: создаю производства, плачу налоги, улучшаю быт людей, пусть и через казённые поставки. Строю экономическую мощь, без которой любые политические свободы — пустой звук для нищего народа. Моя колония в Америке, если она состоится, — это тоже укрепление России, просто на ином материке, иными методами. В иное время.

Разговор плавно вернулся к отправной точке. Пестель откинулся на спинку стула, его взгляд смягчился, утратив часть своей леденящей остроты.

— Колония… Да, это практический шаг. И в ваших успехах с Аракчеевым я вижу не только деловую хватку, но и умение лавировать в коридорах власти. Это ценно. — Он помолчал, как бы взвешивая что-то. — Наше знакомство, Павел Олегович, вышло за рамки светской беседы. Вы человек незаурядный. Ваши взгляды… консервативнее, чем того хотелось бы прогрессивно мыслящим людям. Но они продуманы и основаны на реальности, а не на мечтах. Это редкость.

— А вы, Павел Иванович, — ответил я, — мыслите категориями будущего, которое, возможно, настанет через сто лет. Мы оба в какой-то степени мечтатели. Просто вы мечтаете перестроить дом, в котором живём, сверху донизу. А я — о том, чтобы построить новый дом на новом месте, используя старый кирпич, но по новому чертежу.

Он снова улыбнулся, на этот раз улыбка коснулась глаз, придав его строгому лицу неожиданную теплоту.

— Философское заключение. Возможно, в этом и есть разница между революционером и реформатором-практиком. Оба видят недостатки, но выбирают разные инструменты. — Он поднял бокал. — За ваше предприятие, однако. Пусть ваш новый дом будет крепким. России нужны и такие проекты.

Я чокнулся с ним. Винный звон прозвучал как точка в нашей дискуссии. Мы допили, и Пестель дал знак слуге, рассчитываясь за нас обоих. Я не стал спорить — это был жест, закрывающий тему на определённых, взаимоприемлемых условиях.

Мы поднялись и вышли вместе на Невский проспект. Ночь была холодной, сырой, фонари мигали в предрассветной дымке. Город спал, притихший и огромный.

— Надеюсь, наша беседа останется между нами, — сказал Пестель уже совсем тихо, поворачиваясь ко мне перед тем как уйти. В его голосе не было угрозы, лишь констатация правил игры.

— Я деловой человек, Павел Иванович. Сплетни и политические догадки — не мой товар, — ответил я твёрдо.

Он кивнул, удовлетворённо. Потом, глядя куда-то поверх моей головы в тёмное небо, произнёс почти задумчиво: — Мечтатели… Да, вы правы. Только вот вопрос: чья мечта окажется сильнее? Та, что рвётся переделать мир здесь и сейчас, или та, что уплывает за океан, чтобы строить его с чистого листа?

Я не стал отвечать. Просто слегка склонил голову. Он ответил тем же, развернулся и пошёл в сторону Адмиралтейства, его стройная фигура быстро растворилась в ночи. Я же повернул в противоположную сторону, к дому на Васильевском острову.

Холодный ветер обжигал лицо, прочищая голову от винных паров и остатков напряжённого диалога. Встреча с Пестелем была как прогулка по лезвию бритвы. С одной стороны — опасное приближение к заговору, который обречён. С другой — признание со стороны одного из самых умных людей эпохи. Он не стал врагом. Более того, в чём-то я почувствовал его уважение, пусть и вынужденное. Мои аргументы, основанные на знании истории и управленческом опыте, попали в цель. Они не переубедили его, но заставили считаться.

Я понимал, что теперь нахожусь на его радаре. Не как соратник, но как интересная, нестандартная величина. Это давало и защиту, и новые риски. С одной стороны, люди Пестеля вряд ли станут мне мешать — я был им полезен как пример успешного, недворянского начинателя. С другой — любая связь с будущими декабристами была клеймом, которое в случае провала могло погубить всё.

Но был и иной, более глубокий итог этой встречи. Говоря с Пестелем, отстаивая свою позицию, я сам для себя чётче сформулировал собственные цели. Я не был ни сторонником самодержавия в его текущем виде, ни революционером. Я был строителем. Моё царство — не политические салоны Петербурга, а бескрайние пространства Нового Света. Моя конституция — это уклад и законы будущей колонии. Моё освобождение крестьян — это договоры с вольными поселенцами, которые поедут со мной за лучшей долей.

Шаги гулко отдавались по пустынной мостовой. Впереди была работа — тяжёлая, рутинная, по накоплению тех самых тридцати тысяч рублей, по поиску кораблей и людей. Но теперь, после разговора с Пестелем, я чувствовал не просто целеустремлённость, а некое историческое оправдание своего пути. Он боролся за будущее России здесь, в её сердце, рискуя всем. Я боролся за её будущее там, на её