Русская Америка. Первые шаги - Илья Городчиков

— запах немытого тела, дерева, дёгтя и простой еды. Люди сидели и лежали на своих назначенных местах — широких нарах. Кто-то тихо разговаривал, кто-то уже спал, уставший до потери чувств, дети плакали на руках у матерей. Увидев меня, многие замолкали, смотрели с немым вопросом. Я не стал говорить много, лишь обменялся несколькими короткими фразами со старостами, убедился, что всем выдано тёплое одеяло и положенный паёк на вечер, и поднялся обратно на палубу.

Холодный ночной ветер с залива обжёг лицо, прочистив голову. Я подошёл к фальшборту и посмотрел на огни Кронштадтской крепости, на тёмные силуэты других судов на рейде. Внутри была странная, непривычная пустота. Год. Целый год с того момента, как я очнулся в этом чужом, душном девятнадцатом веке. Год лихорадочной, бешеной деятельности: первые шаги в теле Павла Рыбина, налаживание бизнеса, интриги, закупки оружия, выкуп людей, поиски соратников, стычки с тайными обществами, бегство, ответный удар, бесконечные переговоры, строительство этой хрупкой, сложной машины под названием «экспедиция».

И вот он, момент. Последняя ночь у старого берега. Завтра на рассвете, с отливом и попутным ветром, мы отдадим швартовы. «Святой Пётр», «Надежда» и «Удалой» развернут паруса и тронутся в путь — сначала по Финскому заливу, затем через бурные воды Атлантики, вокруг мыса Горн или через Магелланов пролив, и наконец — на север, вдоль незнакомого американского побережья, к заливу, который на моих картах был подписан как Сан-Франциско.

Там, на той земле, мне предстояло сделать то, ради чего я, наверное, и был брошен в эту эпоху. Основать колонию. Не факторию для торговли мехами, не военный пост, а именно поселение. Поселение, которое должно было стать точкой опоры, новым центром силы. Общину свободных людей, скреплённую не крепостным правом, а общим делом и общей волей. Государство в миниатюре, подчинённое лишь здравому смыслу, необходимости и моей воле — воле человека, знающего, что ждёт этот мир в будущем, и стремящегося выковать в нём свой, иной путь.

Страх был. Сомнения — тоже. Мысли о тысячах вещей, которые могли пойти не так: шторма, болезни, мятеж, испанские патрули, враждебные индейцы, ошибки в навигации, простая человеческая слабость. Но поверх этого страха уже наросла плотная, как броня, решимость. Я сделал всё, что было в человеческих силах. Собрал ресурсы, людей, знания. Выстроил систему. Теперь эта система должна была начать работать самостоятельно, в автономном режиме, преодолевая вызовы.

Я посмотрел на звёзды, начинавшие ярче разгораться в прояснившемся небе. Среди них были те, по которым завтра будет сверять курс секстант, подаренный отцом. Курс на Запад. Курс на Америку.

Потянувшись, я ощутил глубокую усталость во всех костях, но спать не хотелось. Вместо этого я ещё раз проверил список дел на завтра: окончательная проверка оснастки капитаном Крутовым в пять утра, построение экипажей в шесть, получение последней сводки от Лукова о безопасности рейда в шесть тридцать, подъём якоря и отход с приливом в семь. Всё было расписано по минутам.

Последним делом я зашёл в штурманскую рубку, где при свете каютной лампы молодой штурман, назначенный Крутовым, уже прокладывал первый участок маршрута на карте. Я утвердил его расчёты, ещё раз сверившись со своими пометками, затем вернулся в каюту.

На столе лежал открытый журнал. Я взял перо, обмакнул его в чернильницу и вывел чёткую, ровную строку: «23 февраля 1818 года. Кронштадт. Все люди и грузы на борту. Разрешение Аракчеева получено. Завтра — выход в море. Начало.»

Поставил точку. Закрыл журнал. Погасил лампу.

В темноте каюты было слышно лишь скрип корпуса на слабой волне, да редкие шаги дозорного на палубе над головой. Я лёг на койку, но не сомкнул глаз, прислушиваясь к звукам корабля — этого нового, стального и деревянного дома, который теперь нёс в себе судьбу сотни людей и одну, мою, титаническую, безумную мечту. До отплытия оставались считанные часы. Год подготовки заканчивался. Начинался путь.