Оревуар, Париж! - Алексей Хренов

class="p1">Наступила звенящая тишина, в которой сразу слышно всё лишнее. Где-то за зениткой раздавались слабые стоны — неровные, злые, будто война ещё не решила, кого отпускать, а кого нет. Лёха наконец справился с магазином, взвёл затвор и осторожно выглянул из-за деревца, стараясь выглядеть частью пейзажа и не провоцировать судьбу.

Картина оптимизма не внушала.

Вокруг зенитки валялись тела, но их было как то мало на его взгляд, зато воздух стоял плотный, пропитанный запахом сгоревшего пороха и ещё чего-то такого, о чём лучше не думать.

Он решил, что на сегодня представление окончено, и собрался уже вылезти из-за дерева и глянуть на зенитку, как из-за штабеля ящиков хлопнула винтовка. Пуля чиркнула по коре над его головой — аккуратно, почти воспитанно, напоминая, что аплодисментов за его выступление не будет.

Лёха инстинктивно втянул голову в плечи и откатился в сторону, отметив про себя, что тишина, как и всё хорошее на этой войне, долго не живёт.

18 мая 1940 года. Где-то в полях в районе Монкорне, Шампань, Франция.

Сначала обер-лейтенант Хорст Описц увидел пыль, медленно расползающуюся над дорогой широкой, ленивой полосой. Потом из неё стали выползать силуэты, и обер-лейтенант автоматически начал считать.

Один. Два. Три. Четыре.

Он прищурился, подождал ещё пару секунд, но больше ничего не появилось. Пока, отметил он про себя с осторожным оптимизмом.

И тут, почти сразу, без всякого предупреждения, застучала зенитка. Глухо, тяжело, с тем особым звуком, который ни с чем не перепутаешь. Вокруг танков начали вспухать разрывы, аккуратные и злые, будто кто-то методично расставлял фонтанчики земли на дороге.

Через несколько выстрелов первый танк вдруг выпустил густой дым, крутанулся влево и встал, как вкопанный. Ещё через полминуты и несколько выстрелов второй сделал то же самое, только этот просто застыл на месте, и над ним появилось пламя, видимое даже с расстояния в километр.

Обер-лейтенант опустил бинокль, не удержался и улыбнулся. С чувством выполненной работы он потянулся к рации и, не скрывая удовлетворения, доложил в дивизию о контакте с противником и двух подбитых танках. Голос у него был ровный, почти будничный, но внутри всё приятно мурлыкало.

Третий танк замер, будто наткнулся на непреодолимое препятствие.

Именно в этот момент, метрах в трёхстах, со стороны позиции зенитки раздалась заполошная стрельба — короткая очередь. Потом ещё одна. И ещё. Слух обер-лейтенанта с удивлением распознал голос немецкого пистолет-пулемёта. Кто там мог стрелять, совершенно искренне удивился командир разведчиков.

А затем зенитка вдруг замолчала.

И следом, с интервалом в несколько секунд, раздался одиночный выстрел из «Маузера».

Курт, до первых выстрелов лениво крутивший наводку двадцатимиллиметровки и разглядывавший приближающиеся танки в прицел, как витрину с дорогими, но совершенно бесполезными товарами, коротко глянул на командира, дождался одобрительного кивка — и одним прыжком буквально вылетел из броневика.

— Курт! — рявкнул обер. — Возьми одного с мотоциклов!

Фельдфебель кивнул, на лету подхватив свой MP-38, будто тот сам прыгнул ему в руки, перемахнул дорогу и до обер-лейтенант донесся его рык:

— Вилли. За мной!

Через секунду их уже не было видно — только трава качнулась, да броневик, мотоциклы и приближающийся танк остались сиротливо ждать, чем всё это кончится.

Обер-лейтенант медленно убрал руку от микрофона и нехорошо подумал, что сегодняшний день, кажется, решил не ограничиваться только приятными сюрпризами.

18 мая 1940 года. Где-то в полях в районе Монкорне, Шампань, Франция.

Лёха отползал задом вперед, стараясь удержать в поле зрения мелькающие сквозь зелень ящики, натыкаясь спиной на ветки, сучки и всё то, что французский «бокаж» заботливо выставлял ему навстречу. Кусты цеплялись за рукава, лезли в лицо, словно им платили за каждого задержанного диверсанта. В какой-то момент он чудом чуть не насадился задницей на острый сучок и мысленно пожелал местным садоводам и огородникам самых изощрённых и продолжительных извращений.

— Сука… — беззвучно выдохнул он. — Когда же я снова стану лётчиком, а? Нормальным, и хотя бы с одним километром воздуха между мной и всеми этими достижениями сельского хозяйства!

Решив, что тихо всё равно не получится, Лёха рванул в обход, надеясь зайти стрелявшему в тыл и не получить при этом не предусмотренных природой дырок в организме. Он продирался почти вслепую, на ощупь, пока вдруг не упёрся взглядом в зелёный борт машины, мелькающий за листвой.

Он осторожно раздвинул листву, выглядывая из листвы ровно настолько, чтобы не выглядеть глупо посмертно. И услышал, что с другой стороны машины, оказавшейся полугусеничным транспортёром, кто-то был. Чуть в стороне, из-за кузова, торчал ствол винтовки, нацеленный в сторону зенитки.

Лёха сжал автомат и мысленно отметил, что сегодняшний день продолжает радовать неожиданными встречами.

Он крадучись, стараясь ступать аккуратно, даже нежно обошёл транспортёр, скользя вдоль борта, будто надеялся слиться с облезлой зелёной краской. Кабина осталась позади, и он осторожно выглянул с другой стороны машины.

В шести-семи метрах — не дальше, чем длина самой машины, — у другого конца стояла фигура в сером. Солдат смотрел куда-то в сторону зенитки, вытянув шею, и судорожно сжимая винтовку.

Лёха медленно поднял «Шмайсер». Мозг нашёл мгновение и автоматически отметил, что это вовсе не «Шмайсер». Он отогнал несвоевременную мысль, поймал фигуру в прицел и уже собирался нажать на спуск, когда сзади и чуть сбоку раздался сухой, металлический звук.

Звук, после которого у набожных людей пробегают мурашки по спине, а у практичных — мозг немедленно составляет короткое, но ёмкое завещание.

Звук передёргиваемого затвора…

Глава 9

Между выстрелом и глупостью

18 мая 1940 года. Где-то в полях и перелесках в районе Монкорне, Шампань, Франция.

Звук был сухой и отчётливый — характерный щелчок взводимого затвора, такой, который не путают ни с чем и который мозг распознаёт быстрее, чем успевает испугаться. Лёха рухнул на землю почти одновременно с этим звуком и, не поднимая головы, не целясь, просто повёл стволом и дал очередь туда, где, по всем законам подлости, должен был стоять водитель.

Грохнул винтовочный выстрел. Пуля с визгом вошла в бочину полугусеничного транспортёра, и в этом визге было что-то особенно мерзкое, будто рвали железо живьём. Из появившейся дыры тут же плеснуло вонючей жидкостью — мозг Лёхи мельком, без эмоций, отметил, что это бензин.

Он, всё ещё лёжа, крутанулся на боку и увидел солдата с винтовкой. Тот как раз передёргивал затвор. Лёха не стал давать ему времени и снова нажал на спуск. Короткая очередь прошила воздух, затем ещё одна — солдат дёрнулся и рухнул,