Космос.Today - Евгений Адгурович Капба

— Бой! — он и не думал прямо сейчас наказывать лысого.

А я — думал! Я кинулся на Барбаша со злостью и не думая о защите, и мы стали осыпать друг друга градом ударов: если бы не перчатки, точно убились бы оба. Я был выше и руки у меня были длиннее, а он — шире в плечах и компактнее, в этом тоже есть свои плюсы. Вколачивая в него джеб за джебом, я отступал под выпадами блатного, кружил и отскакивал, стараясь держать противника на дистанции. У нас получался не спортивный поединок, а натуральная драка — я видел, как несколько раз дергалась у него нога, он едва сдерживался, чтобы не влепить мне подъемом стопы по яйцам! Я и сам мог бы сделать несколько подлостей, был у него изъян — не отдергивал руку после удара, но… Бокс — значит, бокс!

Последний кросс оказался за мной: я через руку врезал ему в челюсть, и сержант крикнул:

— Стоп бой!

Мы разошлись, лысый и не думал пожать мою руку или обняться, как это делали многие бойцы до нас. Сволочь такая, сначала сам создал проблему, теперь делает из меня себе личного врага. Ну-ну!

Человек досужий, от единоборств далекий, может рассуждать в духе «Ну, что такое пятнадцать минут с перерывами? Как тут можно устать?» Не пятнадцать минут — пятнадцать поединков! Четырнадцать боев с рекрутами, и еще один спарринг с инструктором. Не спарринг, а демонстрация нашей никчемости.

Утомляемость навалилась в первую очередь — моральная. Одно дело — просто стоять в боевой стойке, другое дело — стоять, когда напротив тебя — человек, который вот-вот двинет тебе с правой в нос…

В общем — мы вымотались. В который раз!

И когда Рогов громогласно заявил, что тренировка — окончена, вздох облегчения раздался у всех без исключения. С него бы сталось перемешать подгруппы и начать все заново…

— А ничего так, — проговорил Палыч, жмурясь и прислушиваясь к ощущениям своего тела. — Действительно — как в молодость вернулся! Помню, как мы в Кошице с мадьярами дрались — страшное дело было! Правда, потом комендантская рота нам такую дрочь устроила…

— Рекрут Сорока! — рявкнул Рогов. — Отбываете с младшим сержантом Конторовой в медпункт для закрепления знаний, полученных в симуляции. Выполнять!

Я, еще толком не отдышавшись, в потном комбинезоне и со спутанными волосами, подбежал к Конторовой.

— За мной! — сказала она, и быстрым шагом двинула из спортзала в сторону медпункта.

Я торопился за ней.

— Товарищ младший сержант, — попытался начать разговор я. — Зачем нам идти в медпункт? Там что — какие-то пациенты?

— Сейчас будет, — непонятно бросила в ответ Конторова.

Но, вопреки ее словам, в стерильно-белом медпункте кроме нас никого не обнаружилось. На столе, за которым раньше восседала докторша, теперь лежал красный гвоздодер — точно такой же, как у штурмовой группы, которая якобы освобождала нас из плена мятежных роботов.

Конторова молча подошла к столу, раскрыла аптечку, достала оттуда инъектор, зарядила его каким-то картриджем, потом по неведомой причине поставила аптечку на пол и швырнула заряженный приборчик мне:

— Обезбол я сюда уже воткнула. Медкапсула — вон там, в углу. Остальное — сам.

— Что — остальное? — удивился я, посмотрев сначала на инъектор, потом — на Конторову.

Младший сержант взяла со стола красный ломик, глянула на меня, как будто прицениваясь, а потом — с размаху влупила мне железякой по голени! Хрустнуло страшно, хлынула кровь.

С диким воплем я рухнул на пол, из моей головы вылетело абсолютно всё, на секунду я потерял связь с реальностью.

— Как там это говорится…? — Конторова задумчиво крутанула гвоздодер в руке. — Врач, исцели себя сам. Занимайся, короче.

И вышла за дверь.

* * *

Глава 8

Все смотрят в окно

Как я понял — путешествия по звездным системам занимали как бы не большую часть времени в жизни Легиона. Как рассказывали нам на обзорных лекциях, гиперсветовые двигатели дредноутов переносили флагманский корабль с пристыкованной к нему эскадрой на чудовищные расстояния за считанные минуты — однако, подготовка к прыжку, разгон и последующее торможение требовали, если можно так выразиться, «чистого космоса», без объектов с большой массой, которые могли бы создать помехи расчетам и настройке движка. Потому «Ломоносов», «Морган», «Жанна» и прочие легионные дредноуты очень редко заходили в межпланетное пространство. Гораздо чаще этим занимались БДК и другие вспомогательные корабли.

Наверное, если бы я был каким-нибудь военным пилотом или инженером-технарем, или — астрофизиком, я бы мог все это изложить очень правильными терминами и серьезным научным языком. Но я — журналист, а не астрофизик, и в «Подорожнике» всю нашу журналистскую братию дрессировали писать просто о сложном, а не сложно о простом.

Дима Черняховский, наш главред, говаривал:

— Просто подумай, что твой материал в «телеге» прочтет десятиклассник, пока ждет пацанов под подъездом. Подумал? Окей. Теперь подумай, что в газете его будет читать бабуся, которая едет на дачу в электричке. А теперь сделай так, чтобы интересно было обоим. И забери эту свою тряхомудию на десять листов у меня со стола, мне кандидатская диссертация (или — «анекдоты Трахтенберга», по ситуации) тут не нужна!

Так что я даже в своей голове сложные лекции и формулировки порой переводил в такой тинейджерско-бабусячий формат. Тут, на корабле, меня порой смех разбирал: такой сай-фай можно было бы написать! Азимов и Хайнлайн бы обзавидовались — вот она, фактура! А я больше про мордобой и котлетки рассуждаю, и в основном обращаю внимание на людей, а не на технологии. И когда блокнот и карандаш в руки беру, то пишу тоже — про людей.

Например — Рогов. Рогов явно выделял меня из всей группы. И я, кажется, понял, почему. Он, похоже, был молодым. То есть — до сорока лет. Это проскакивало — в словечках, интонациях, манере держаться. Скорее всего — в прежней жизни наш инструктор — русский вояка, и, вероятнее всего, сражаясь где-то на дальних подступах к рубежам необъятной своей Родины, получил травмы, несовместимые с активной жизнью. Он периодически берег ногу — чисто психологически, по привычке вытягивал ее под столом во время обеда, а иногда и переставлял рукой — за штанину. Похоже — долго с травмой жил. Но сейчас-то я видел, что он в зале вытворял: мои жалкие попытки крутить сальто по сравнению с его агрессивным паркуром и натуральной беготней по стенам выглядели комично. Организм сержанта-инструктора явно прошел через дополнительные усовершенствования: