Большое тёмное небо - Дин Кунц

Пожав плечами, смотритель будто отмахнулся от того, что собирался сказать, и заговорил уже легче:

— Да ну… иногда, когда я тут работаю один, мне кажется, за мной наблюдают. Так убедительно, что на загривке волоски дыбом встают. Но какое место — такое большое и такое пустынное — не заставит мужика время от времени так себя почувствовать?

Интуиция подсказывала Уайатту: Поттер что-то недоговорил — и дальнейшие расспросы всё равно не заставят его это выложить.

Они пожали друг другу руки, и управляющий уехал.

Когда пикап Ford скрылся из виду, Уайатт Райдер позволил взгляду бродить куда угодно: по тихим конюшням, по редеющей чёрной ленте асфальта, от одной группы ив к другой… Тени тянулись на восток, словно жаждали соединиться с надвигающейся ночью; умирающий день разливал по земле красноту, и по воде бегала рябь огня — в том озере, где когда-то умерла женщина.

16

Офелия Пул подняла Tac Light с пола в центральном проходе, где его оставил Оптайм, вернулась на скамью и выключила луч, чтобы сберечь батарейки. Темнота сомкнулась без пощады: ни малейшей щёлочки света — ни в одном из заложенных кирпичом окон. Конечно, день уже выцвел до алой сумеречной полосы, так что и снаружи осталось не так много света, чтобы пробиться внутрь.

Ей было о чём думать: какие есть варианты, если они вообще есть; какой план действий можно выстроить.

Сверху донёсся мягкий звук, которого она не смогла сразу распознать. Потом — тишина, и звук повторился: слабый, крадущийся. Наверное, мыши, а то и крысы. Ни те ни другие её не тревожили.

Слепая, она видела в мысленном взоре лишь своего похитителя — и именно потому его облик ужасал, что казался таким обыкновенным. Его разум, выгребная яма невежества и ненависти, кишел убийственными фантазиями; а в своём крайнем нарциссизме он убеждал себя, будто жажда власти — благородная миссия искупления. Его внутреннее зло было ядом, столь едким, что на лице должна была остаться хотя бы тень разложения, — но он был змеёй, способной сойти за искреннего служителя.

Она боялась его — и одновременно испытывала облегчение от того, что он наконец появился. Через неделю после гибели её идентичной сестры-близнеца, Октавии, Офелия верила — необходимо было верить, — что её пощадили ради важной цели. Она не знала, какой именно, и никогда не думала, что от неё может потребоваться убить убийцу — того, кто способен совершить массовое убийство. Но даже приходя в себя после хлороформа, она уже понимала: Эшер Оптайм — причина того, что в аварии погибла не она.

За рулём была она, и хотя виновата была не она — виноват был дальнобойщик с проблемой алкоголя, — за рулём была она. На переднем пассажирском сиденье Октавию наполовину расплющило и обезглавило. За рулём, в трёх футах от неё, Офелия отделалась сломанным указательным пальцем, сорванным ногтем и расцарапанным подбородком. После случившегося у неё, насколько она могла понять, оставалось всего два выхода: либо горе и вина со временем уничтожат её, либо она выберет верить, что её пощадили ради важного дела — и, выполнив его, она будет искуплена и в конце концов заслужит право быть рядом с Октавией в мире за пределами этого.

Они были не просто одинаковыми; они были, как Офелия иногда говорила, сиамскими близнецами, родившимися раздельно. У Офелии был свой круг друзей, у Октавии — свой, были и общие, но ни с кем больше они не были и близко настолько близки, как друг с другом. Они часто договаривали друг за друга фразы. Когда одна рассказывала шутку, другая нередко начинала смеяться ещё до развязки — угадывала её. Иногда они произносили друг другу три слова, полные нежности, — «Моя сестра — я», — когда вдруг одновременно приходили к одному и тому же выводу, переживали одно и то же озарение или замечали что-то, что одинаково восторгало обеих. Различия между ними были. У Октавии сердце было мягче, чем у Офелии; у Офелии ум был быстрее, чем у Октавии. Обе были музыкальны, но абсолютный слух был только у Октавии: она с первого раза раскачала пианино, едва села за клавиши, — и терпеливо учила Офелию, пока ученица не стала играть почти так же хорошо, как учительница. Моя сестра — я. После такой близости утрата, которую Офелия понесла в аварии, казалась ампутацией, навсегда оставившей её неполной.

Теперь она сидела в этом разосвящённом мраке, и внутри у неё горел свет предназначения — он согревал сильнее, чем холодил её Оптайм. Каменные стены молчали, как молчали уже больше полутора веков. Сверху больше не донеслось ни звука, хотя деревянный пол под ногами время от времени усаживался — поскрипывал, щёлкал: доска расширялась от летней жары.

Дверь в нижнее помещение была закрыта. Иначе вонь разложения была бы нестерпимой, а так она лишь нервировала.

Оптайм уверял, что в подвале нет выхода из церкви, но намерение у него было ясное: заставить её сомневаться, не ложь ли это. Он оставил фонарь, чтобы она спустилась к мёртвым и поискала выход — потому что представлял: вид распухших, разлагающихся тел вытянет из неё последнюю надежду и подготовит ко второй смерти, смерти тела.

Она не станет себя этому подвергать. В день аварии, до того как спасатели вскрыли смятую водительскую дверь пневматическим Jaws of Life, она была заперта рядом с искорёженным телом сестры — зрелищем, которое ещё долго преследовало её во снах. Она доверяла себе: когда дело дойдёт до столкновения, она сумеет ответить Оптайму мужеством. Но она не решалась брести среди жертв безумца: любое разложившееся лицо, расцветающее в луче Tac Light, слишком остро напомнило бы ей изуродованные черты сестры и её глаза, остекленевшие от смертного шока.

Сверху раздался новый звук — уже не такой крадущийся, как прежде. Шуршание-трепет сменились гулом крыльев, рассекающих воздух.

Офелия щёлкнула Tac Light и повела лучом по темноте, выискивая птиц. Они сидели на спинке скамьи в двух рядах перед ней: пара ворон. Они наклоняли головы набок, с интересом разглядывая её.

Птицы были достаточно упитанными и, судя по всему, здоровыми — значит, в церкви они не могли застрять надолго. Более того, возможно, они и вовсе не были заперты: находили дорогу внутрь и наружу через дыру в крыше.

Офелия встала и вышла в проход, направив свет к потолку; она ощупывала лучом балки, стойки, прогоны, искала разрыв в стропилах, пролом в крыше. Через пару минут