Севастополь 1941 - Евгений Миров

ногам человека, будто тот прячет фонарь за бедро. На один вдох кажется, что получилось, и я успеваю разжать зубы — но огонь снова выныривает, теперь ниже и ближе к воде. Он услышал. Он просто не знает, куда деть свет: погасить не догадался, а в карман такое не сунешь.

Внутри бинта под большим пальцем что-то расходится тёплым — я, оказывается, всё это время держусь за кромку щита той рукой, которой держаться нельзя.

На молу кто-то наваливается на его руку всем корпусом. Два силуэта сходятся в один, светлое пятно качается, ползёт по камню и исчезает окончательно. Чёрная вода возвращается на своё место; перед глазами ещё плавает жёлтый круг, хотя фонаря уже нет.

— Убрали. — Я нахожу глазами то место, где секунду назад качался жёлтый огонь, и там теперь ровная темнота. Ковтун только после этих слов опускается за фальшборт; он хотел не передать приказ, а получить результат.

— Тогда работаем. — Пантелеев возвращает лоб к резиновому наглазнику прицела и плечом оттесняет меня от открытой кромки щита. — Двадцать вправо стоят. Огонь.

Хлопок. Откат. Гильза о палубу.

Воздух бьёт в лицо горячей ладонью. Орудийный дым на мгновение забивает запах мокрого железа, настил уходит из-под ног и возвращается, а в темноте перед щитом остаётся красное пятно собственной вспышки. Мы погасили чужой фонарь и тут же зажгли свой — короче, ярче, зато прямо над кормой.

И почти сразу — берег отвечает.

Девятая очередь длинная. Она самая длинная за всю ночь, и я понимаю почему: пулемётчик увидел нашу вспышку.

Мы дали ему то, чего он искал полторы минуты.

Пули идут по корме. В щит они входят тяжёлыми раздельными ударами; каждый удар прокатывается через крепления железного листа в тумбу и отдаётся в подошвах. Что-то звякает и катится. Кто-то из расчёта коротко вскрикивает.

Пантелеев лба от наглазника не отнимает. Он только поворачивает голову на четверть — ровно настолько, чтобы захватить боковым зрением всех четверых у казённика, и держит её так, пока каждый не отзовётся движением: наводчик кладёт ладонь обратно на маховик, замковый подаёт корпус вперёд, Дудка стучит костяшкой по каске — вот, мол, сюда чиркнуло, — и снова уходит рукой в открытый ящик за патроном.

— Кто голос подал? — Пантелеев спрашивает, не разрывая прицельной линии. Пальцы у него уже лежат на маховике, но не крутят: несобранный расчёт следующего выстрела не получит.

— Я, — заряжающий прижимает каску к макушке локтем и ощупывает свободной рукой висок. Пальцы возвращаются сухими. — Железо по железу чиркнуло. Думал, ухо сняло.

— Думать после будешь. Слышишь меня обоими?

— Правым хуже. Вас — слышу. — Он поднимает патрон до груди, показывая, что готов продолжать, и этим выторговывает у Пантелеева разрешение остаться у казённика.

— Тогда левым ко мне стой. Оглохнешь совсем — за полу дёргай, героя из себя не строй.

Заряжающий стискивает челюсть так, что на скулах ходят желваки, и вынимает следующий патрон молча. Латунь идёт из гнезда без стука, придержанная сверху ладонью: руки выполняют привычную работу, пока дыхание рвётся короткими глотками. Каска съехала ему на нос. Он вправляет её тычком запястья, не отпуская патрона, и Пантелееву этого движения хватает вместо ответа.

Левое плечо выступает за кромку щита. Только теперь я вижу эту простую границу: наводчика, замкового и часть заряжающего прикрывает железо, а мои глаза и голос стоят сбоку, на открытой палубе, потому что из-за щита берег и шлюпка сходятся в одно слепое пятно.

За спиной Гринько сгибается; его ладонь уже ищет моё плечо. Он не смотрит, послушаюсь ли, — надавливает сразу, пользуясь тем, что после очереди я ещё не вернул равновесие:

— Гуляев. На колено. Мне от тебя глаза нужны, не могила у борта.

— Ниже сяду — воду закроет. — Я пытаюсь удержаться на корточках, но палуба под сапогом мокрая, пятка едет к тумбе.

— Ты мне не воду обещал, а берег. — Ладонь его давит ровно, без рывка, как давят на упрямую дверь. — Если голову снимет, глазами тоже не поработаешь. Сел.

Я встаю на колено. Так уровень глаз опускается ниже, а корпус уходит за срез фальшборта, и берегу остаётся видеть от меня половину головы. Коленная чашечка попадает прямо на головку заклёпки; боль входит под неё узким остриём и заставляет перенести вес на носок. Вопрос — так ли — я не успеваю задать: Гринько уже давит мне на плечо и дожимает ещё на ладонь вниз, к палубе, и не снимает руки, пока я не перестаю тянуться вверх. Потом отпускает. Это и есть ответ: так дольше проживёшь.

Из нового положения мол виден между двумя железными стойками, зато вода у борта пропадает за фальшбортом. Чтобы поймать её, приходится вытягивать шею и выворачивать левое плечо наружу. Гринько замечает это движение, коротко втягивает воздух сквозь зубы и уходит на полшага назад — не уступает, только оставляет мне самому выбрать, какую часть лица показать берегу.

— Разрыв где? — Пантелеев ждёт с рукой на казённике.

Я молчу секунду дольше, чем нужно, и этой секунды ему достаточно, чтобы всё понять: я смотрел на очередь, а не на разрыв. Руку он не снимает, и этим задерживает весь расчёт; за спиной у него заряжающий поднял патрон на весу и ждёт, когда чужая ошибка разрешит ему дослать. Пантелеев сплёвывает под ноги, коротко и зло, и снова вжимается лбом в наглазник.

— Разрыва не видел, — выговариваю я прежде, чем оправдание успевает встать впереди признания. Бинт на ладони тянет кожу, когда я показываю на левый зубец. — Зато видел вспышку. Он там же, где был. Он с места не сходил.

Голова его поднимается от прицела. Смотрит он на меня — не на щит, не на берег, а именно на меня, в темноту под каской, — и я выдерживаю этот взгляд и добавляю то, ради чего он и поднял голову:

— Я держал его под зубцом слева. Очередь пришла оттуда же. Поправишь по разрыву, которого никто не видел, — сам столкнёшь ствол с того места, где он сидит.

— Тогда мы промазали, и он это понял. — Пантелеев наконец снимает руку с казённика, но вместо команды кладёт её на маховик: спор ещё может повернуть ствол. — Мне попадание нужно, Гуляев, а не твоя уверенность.

— Он не понял. Он увидел нашу вспышку и ответил на неё. — Я накрываю его кисть своей забинтованной ладонью, не давая маховику повернуться. Металл под бинтом давит в ожоги, и пальцы всё равно не держат, но для остановки хватает веса руки. — Он теперь бьёт по нам, а не по шлюпке.