Времена не выбирают - Игорь Черемис

на дворе стоял 1972 год. Пару лет назад вся страна — и, конечно, всё прогрессивное человечество — с большой помпой отмечали столетие Ленина, и некоторые артефакты того праздника до сих пор висели на улицах Москвы. Коммунистическая партия Советского Союза была мощной силой, причем и на международном уровне, а тому же Брежневу даже формально не были нужны какие-либо должности — с Генсеком ЦК спокойно вели переговоры первые лица других стран. При этом в коммунисты не брали кого попало — правило рекомендаций выдерживалось пока ещё строго и подходили к нему с определенным пиететом. И если меня в партию порекомендует кандидат в члены Политбюро, то это очень и очень поможет мне, если я решу сделать карьеру по партийной линии.

В общем, кругом одни плюсы, а минусов я не видел — кроме разве что взносов, которые составляли какой-то там процент от зарплаты. Но эти взносы позволяли мне надеяться, что следующее звание вовсе не за горами, как и какая-либо должность, позволяющая чуть сильнее влиять на происходящие события.

Проблема была лишь в том, что я уже провел черту — после весны следующего, 1973 года, повлиять уже ни на что будет нельзя. СССР будет спокойно жить в застойном времени, а через отведенное ему время попросту развалится. Я, наверное, жечь свой партбилет не буду, но положу его в шкатулку для памятных безделушек — я был уверен, что у нас с Татьяной когда-нибудь появится и такая.

— Очень приятно, что Юрий Владимирович согласился, — выдавил я из себя. — Надеюсь оправдать оказанное доверие.

В конце концов, коммунистом я стану даже с поддержкой Андропова не сразу, а через пару лет. За это время всякое может случиться — может, ишак подохнет, а, может, падишах.

— Оправдаешь, куда ты денешься, — добродушно улыбнулся Бобков. — И ещё одна хорошая новость. Юрий Владимирович сообщил, что твои вопросы поставлены в план заседаний Политбюро через пару недель, в четверг. Возможно, потребуется быть в Кремле, чтобы ответить на возникшие вопросы. Об этом нам сообщат позже.

«Прямо во время заседания», — мрачно подумал я.

Но вслух сказал.

— Разумеется. Я рад, что до них дошла очередь. Я думаю, что это очень важные вопросы.

— Важные, важные, — буркнул Бобков. — Всё, иди, занимайся делами.

* * *

Дела, которыми мне стоило заняться, у меня были. Но я снова не мог сосредоточиться на каких-то диссидентах — как и утром, когда катал в голове свой вчерашний разговор с Татьяной. Впрочем, кое-что я заставил себя сделать — то, что не терпело отлагательств, что должно было быть сделано сегодня. А потом обнаружил себя, сидящим за пустым столом, на котором одиноко лежал лист чистой бумаги. И на этом листе, в самой середине, было написано всего одно слово: «Квартира».

Я огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что нахожусь в кабинете один. Миниатюрного видеонаблюдения пока что не имелось, подслушивать коллеги могли хоть до морковкина заговенья, с текущими делами я закончил, а мои мысли, которые преследовали меня со вчерашнего дня, никуда не делись, а вылились в виде этого странного слова на листе бумаги.

Я подумал ещё — и добавил над «квартирой» ещё пару пунктов: Якир и Валентин. Сбоку от Якира я пририсовал стрелочку, которая вела к фамилии Боннер, а сбоку от Валентина в рамочке написал «мистер Икс». Подумал ещё немного — и добавил между квартирой и Якиром ещё одну стрелочку из пустого пространства, которая вела к слову «Высоцкий».

Я очень внимательно смотрел на этот короткий перечень того, с чем мне пришлось столкнуться за последнее время, и думал, что с начала осени непозволительно расслабился. Конечно, у меня были оправдания — тот же ребенок, некоторая суета с песнями на стихи Есенина, за которые я переживал почему-то, как за свои собственные. Но это было именно что оправдания, которые не могли обмануть меня самого — я просто-напросто забыл, где работаю. Я перестал играть, и теперь вынужден был пожинать плоды слишком серьезного отношения к делу.

Да, все эти дела я в первом приближении раскидал. Валентин лежит в больнице и делает вид, что всё ещё работает в моей группе. Якир остался в колонии, а его жалоба отправилась в архив. Из ситуации с квартирой я намеревался выйти целым, пусть и с небольшими потерями. Мы даже с Высоцким не подрались, а всего лишь мирно побеседовали. А ещё…

Справа от своего списка я написал слово «партия» и обвел его двойной рамкой. А чуть ниже появилось слово «Политбюро», которое я выделил уже тремя рамками. А потом эти два слова соединились тонкой карандашной линией со стрелочками туда и обратно, потому что они явно влияли друг на друга.

Правда, теперь схема не выглядела ни простой, ни понятной. Это была какая-то сложная игра, про которую я не знал ничего. Я не знал, кто мой противник — даже не был уверен, что он один, причем склонялся к тому, что вариант нескольких врагов более вероятен. Я не знал, во что именно мы играем — пока что я отбивался по правилам подкидного дурака, но спустя некоторое время рисковал обнаружить, что мы играем в шахматы по правилам шашечного «чапаева». Но хуже всего было то, что я не видел начала этой партии.

Для меня она впервые проявилась, когда Валентин принес мне своё заявление, но нельзя было исключать, что и до этого были какие-то ходы, которые я тупо не заметил. Это означало, что у противника — или у противников — уже имелось серьезное преимущество. Это также могло означать, что я уже нахожусь на пороге проигрыша. Это могло ничего не означать, а тех ходов не было. Но на всякий случай я добавил на самый верх листка несколько кружков со знаками вопроса и даже попытался вспомнить что-то, что могло бы заменить эти вопросительные знаки, но быстро сдался и решительно заключил все кружки в один большой прямоугольник.

После этого я осмотрел схему ещё раз, но уже с другой точки зрения. Мне нужна была ниточка, за которую я могу потянуть, и я видел лишь две возможности для этого. Боннер, Якир или квартира не подходили — первая мне ничего не скажет, второй уже сказал всё, что знал, а третья была предметом неодушевленным, хотя и связанным с главными московскими коммунистами, которые мне тоже ничего