"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Да, но… — старик запнулся, запутался в собственных мыслях, в чужих страхах, — но есть слова, которые лучше не ему…

— Замолчи.

— Я только…

— Замолчи, говорю, — голос Владимира был тихим, но в нём прозвучал приговор.

Жрец опустил голову, съёжился, но не ушёл — только остался стоять чуть поодаль, будто ждал, что появится хотя бы маленькая возможность быть нужным, хоть ненадолго, хоть в последний раз.

— Княже… утро будет тяжёлым. Люди боятся, — тихо сказал жрец, и в голосе его не было ни упрёка, ни угрозы — только усталое знание прожитых лет.

— Пусть боятся, — ответил Владимир без колебаний, не отрывая взгляда от чёрной громады костра.

— Они не понимают, что ты делаешь.

— И я не понимаю, — сказал он неожиданно просто, почти равнодушно.

Старик чуть подался вперёд, будто хотел ухватиться за это признание.

— Тогда…

— Но я сделаю, — перебил Владимир, и в этих словах не было ни вызова, ни гордости — только упрямство человека, которому уже некуда отступать.

Повисла долгая пауза. Ветер снова прошёлся по верхушкам веток, сухо постучал сучьями, словно отмеряя время.

Жрец поднял глаза, долго всматривался в его лицо, будто искал в нём прежнего князя — того, что ещё сомневался, слушал, колебался.

— Ты другой стал.

— Да, — Владимир медленно повернул голову, и свет факела скользнул по его чертам, подчеркнул резкие тени под глазами. — Она забрала то, что было. Оставила вот это.

Он не уточнил — не было нужды. Старик понял.

Жрец сглотнул, с трудом выдохнул.

— Это больно видеть, княже.

— Мне — жить.

Слова упали тяжело, без пафоса, без оправданий.

— Я пойду, — сказал жрец, уже отступая.

— Иди.

Он исчез в темноте так же тихо, как и пришёл, и вместе с ним ушло последнее присутствие чужой воли.

Владимир остался один — по-настоящему один, без свидетелей, без оправданий, без тех, кому можно было бы переложить решение.

Он ещё долго смотрел на костёр — долго, тяжело, будто надеялся разглядеть в нём ответ, знак, хотя бы тень смысла. Огонь молчал, ветки шевелились, ночь стояла.

И тогда он прошептал.

— Если ты там… если слышишь… — голос его оборвался в темноте, хриплый, неровный. — Я не прошу вернуться. Не прошу простить. Я только…

Он запнулся, тяжело втянул в себя ледяной воздух, будто спасаясь от той боли, что в каждом слове колола грудь изнутри.

— Я только не знаю, как дальше, — выдохнул он, и это признание оказалось тише ветра, будто бы он говорил с собой — или с пустотой, что стояла рядом.

Он закрыл глаза, шагнул в себя, как в ночь, где нет ни дороги, ни звёзд, только внутренний холод, и этот холод был страшнее самой зимы.

— Скажи мне хоть что-нибудь. Любой знак…

Молчание ночи было глухим, невозмутимым, таким тяжёлым, что даже собственное дыхание казалось чужим. Ни порыв ветра, ни хруст сучка, ни отблеск воды — ничего не дрогнуло, ничего не ответило.

Пламени всё ещё не было: костёр стоял неподвижный, грозный, как судьба, что ждёт своего часа. Но в глазах Владимира уже отражался тот огонь, что ещё не родился. Он смотрел на сложенные поленья, и взгляд его был острым, живым, безжалостным. В этом взгляде уже полыхало всё то, что он больше не мог сказать — ни людям, ни богам, ни ей.

Глава 100. Рассвет, в котором нет её

Рассвет прокрадывался над лагерем медленно, почти крадучись, будто был здесь нежданным гостем — неловким, чужим на этой истерзанной, обугленной земле. Свет не проливался привычно, не растекался свободно по шатрам и сугробам, а лишь робко касался уголков, пробуя силу, словно боялся вспугнуть застывший в полумраке покой. Снег, обступивший круг давно затухшего костра, спрессовался под тяжестью чужой беды; он напитался копотью, тёмными пятнами крови, и теперь тянулся к дальним шатрам тусклой, грязной ледяной коркой, в которой смешались и боль, и усталость, и молчаливое свидетельство прошедшей ночи. Пепел, рассыпанный под ногами, ещё хранил в себе остатки угасающего тепла — тёплый дух уходящей жизни. По земле, где снежная корка сходилась с промёрзшей, упрямой землёй, поднимался тонкий, неуверенный пар: едва заметный, словно дыхание зверя, что погиб тут ночью и больше уже не шевельнёт ни усом, ни когтем.

Владимир стоял возле этих следов, у угасшего костра, тяжёлый, будто выточенный из тёмного камня. Плечи его были широки, закутаны в густой, тёмный мех, по которому ночная стужа оставила свои серебряные зарубки — иней легким покровом осел на густых ворсинах, будто чья-то неведомая рука отметила его своим холодным вниманием. На ресницах Владимира лежал тонкий налёт инея, и от этого глаза казались особенно усталыми, потускневшими, взгляд его скользил куда-то мимо, в прошлую ночь, в чужие боли, туда, где уже не найти покоя. Волосы, сбившиеся, нечесаные, тоже были пересыпаны белёсой изморозью, словно сама зима за ночь состарила его, вытянула невидимой силой всё тепло, всю прежнюю молодую небрежность, оставив только отрешённую, бесконечную усталость и молчаливый холод.

Позади, в этой тревожной, настороженной тишине, приблизились двое дружинников. Их шаги были неуверенны, слышался едва различимый скрип под подошвами: сапоги то и дело скользили по жёсткому, подмерзшему насту. Они остановились — далеко, на том рубеже, где ещё можно ускользнуть в тень, не нарушая чужого одиночества. Десять шагов — не ближе. И будто бы опасались не только самого Владимира, но и тех призрачных, затаившихся теней, что по-прежнему цеплялись за это место, не желая уходить.

— Княже… — первый из дружинников произнёс почти неслышно, голос дрожал в утренней зыби, словно боялся потревожить лёд под ногами. — Уже рассвет близится. Может… в шатёр вернуться… там теплее… согреться бы хоть немного…

Владимир не сдвинулся ни на полшага, спина его оставалась напряжённой, словно вырубленной из того же застывшего снега, что окружал лагерь.

— Она… холодной была? — выдохнул он. Слова будто продирались сквозь толщу зимнего воздуха, становясь глухими, тусклыми, как будто их кто-то хранил в замёрзшем омуте и только что отпустил наружу.

Дружинники бросили быстрые, растерянные взгляды друг на друга, и тишина между ними стала плотнее. Один нерешительно подался вперёд, второй мотнул головой, будто надеялся встряхнуть себя, избавиться от нарастающего холода.

— Что… что ты спрашиваешь, княже? — голос у него ломался, будто чужой.

Владимир не менял позы, только угол его рта чуть