"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

и теперь выглядел ещё моложе, ещё растерянней под холодной луной. Он помедлил, не зная, как заговорить, а потом кашлянул, надеясь, что этот хриплый звук оправдает его присутствие.

— Княже… ты тут долго уже…

Владимир не повернул головы, будто даже этот голос для него был слишком далёким.

— Уходи.

— Я просто думал… что тебе может…

— Уходи, сказал, — повторил он, и в голосе прозвучала сталь, но не ярость, а усталость, измотанность до предела.

Парень сглотнул, неуверенно потер руки, будто пытаясь отогнать чужой мороз.

— Княже… ночь холодная. Ты без плаща стоишь…

— Мне тепло.

— Как тепло? Ты же дрожишь.

— Нет.

Дружинник замолчал, не решаясь больше ни на шаг вперёд, ни на слово. Он переминался с ноги на ногу, сжимал кулаки в рукавах, борясь с желанием укрыть князя своим плащом или, наоборот, сбежать обратно к свету факелов. Наконец, выдохнул, слишком громко для этой тишины, и замер, дожидаясь хоть малейшего знака.

— Ладно… я если что рядом, — тихо сказал дружинник, пытаясь сохранить голос спокойным, но выдав свой страх.

— Не надо рядом, — отрезал Владимир, не отводя взгляда от костра.

— Но если нападут…

— Кто? — Владимир резко обернулся, глаза его блеснули в свете далёких факелов, в них отражался весь этот берег, вся ночь. — Кто нападёт? Бог? Священники? Мёртвые?

— Я не знаю… — парень невольно съёжился, слова утонули в темноте.

— Вот и молчи, — бросил Владимир.

Дружинник отступил, сначала на два шага, потом ещё, стараясь не оборачиваться, будто спина могла замёрзнуть за одну секунду. Тень его растаяла, растворилась между прочими — там, где жались люди, где слабо мигал свет, где жизнь ещё держалась за привычное.

И снова Владимир остался один: только река за спиной, бесконечная, чёрная, и костёр, высокий, немой, как приговор, что не отменить ни словом, ни силой.

Он медленно обошёл вокруг кучи веток, осторожно, будто обходил могилу. Ладонью провёл по верхнему полену — шероховатая кора царапнула кожу, оставила занозу или просто воспоминание. Пальцы задержались на бересте, сжали её, и стало больно — но это была нужная боль, та, что подтверждает: всё по-настоящему, всё ещё происходит.

— Говорили — грех, — выдохнул он в ночь, не громко, но так, будто тьма должна была расслышать. — Говорили — нельзя. Говорили — не по вере…

Пламени ещё не было, но слова, произнесённые в темноту, висели между ним и будущим огнём — словно он уже разговаривал с этим огнём, просил у него ответа, разрешения, прощения или просто какой-то искры, чтобы стало легче.

— А когда её не стало… это по вере? — голос его сорвался, стал глухим, хриплым. — Это их милость? Или что?

Он резко втянул воздух, будто получил удар под дых, и на миг согнулся, но устоял.

— Ответьте, — произнёс он уже тише, но в этой тишине было больше ярости, чем в крике. — Давайте. Хоть кто-то. Хоть одна тварь на небе. Хоть один бог. Новый. Старый. Любой.

Ночь не отозвалась. Только лёд у берега тихо хрустнул, будто река шевельнулась во сне.

— Молчат, — сказал Владимир и коротко, сухо усмехнулся, без веселья, почти болезненно. — Конечно. Когда надо — молчат.

Он медленно опустился на корточки, тяжело, неловко, будто тело вдруг стало чужим. Уперся лбом в сжатый кулак, второй рукой вдавился в снег, холодный, зернистый, реальный — единственное, что отвечало ему сейчас без слов.

— Я её просил… — выдохнул он в землю. — Я кричал… вы слышали? Нет? Конечно. Потому что вам плевать.

Слова ломались, застревали, но он всё равно говорил, будто боялся остановиться — тогда тишина задавит окончательно.

Он выпрямился медленно, с усилием, словно каждое движение резало изнутри. Спина распрямилась, плечи встали, но в этом не было силы — только упрямство.

— Сказали мне: будь благочестив, — продолжил он глухо. — Крестись. Правь по новой вере. Я крестился. Я правил. Я молчал.

Он резко ткнул пальцем в сторону тёмного города, где за холмами таились огни, стены, люди.

— Им молился. Им служил. А её — не защитил.

Он шагнул ближе к костру. Тень его легла на поленья, длинная, изломанная.

— А сейчас? — голос стал ниже, жёстче. — Сейчас вы мне что скажете? Что я неправильно люблю? Что неправильно скорблю? Что обряд не по уставу?

Слова сорвались почти рычанием, глухим, звериным, и ночь снова ничего не ответила.

— Да пошли вы. Все. Кто бы ни был, — прошептал Владимир, и голос его растворился в ночи, почти слился с шорохом ветра и треском льда.

Он вдруг сжал себя за плечи, как мальчишка, забытый кем-то на чужом дворе, неуверенно, почти неловко — в этом движении не было ни княжеской стати, ни привычной силы, только усталость, только голая, беззащитная тоска.

— Она боялась темноты… — проговорил он себе под нос, так, будто кто-то стоял рядом, согревая ладонь в его руке, слушая эти слова через толщу лет и земли. — Всегда… Просила дверь не закрывать, когда ветер гулял в тереме…

Он провёл ладонью по глазам, смахнул то ли слезу, то ли просто усталость, заполнившую все складки кожи.

— Ты слышишь? Тебе сейчас не страшно? — тихо спросил он, и казалось, вот-вот из темноты ответит голос, такой знакомый, родной, тот, что всегда приносил тепло.

Тишина вокруг становилась всё гуще, плотнее — её уже нельзя было разрезать даже криком. Он опустил руку, плечи его дрогнули.

— Я не знаю, где ты, — сказал он уже медленно, глухо, — я не знаю, есть ли там хоть свет…

Он снова посмотрел на костёр — огромный, чёрный, немой.

— Но здесь будет. Хоть этот. Хоть мой.

В этот момент позади послышались шаги — нерешительные, медленные. Остановились недалеко — в светлом круге огня показался старый жрец, тот самый, что весь день дрожал от страха и усталости. В руках у него дрожала маленькая масляная лампа, слабый огонёк плясал на стекле, едва освещая его сухое, смятое лицо.

— Княже… я… — голос был робким, ломким, но тёплым, человеческим.

— Я сказал — идите, — Владимир даже не обернулся.

— Я уйду, уйду, конечно… просто хотел… — старик поёрзал, склонил голову, кутаясь в полы старой ризы. — Огонь, он ведь живой… С ним говорить можно…

— Я и говорю, — отрезал Владимир, не поднимая