"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Симоненко разливала чай, и это заняло время, и в этом времени было что-то важное.

— Товарищ майор, — сказал Стельмах. — А теперь вопрос.

— Задавайте.

— Кто вы нам?

Астахов поставил кружку.

— Не понял.

— Поняли, — сказал дворник. — Вы нам кто? Мы к вам приходим, вы нас выслушиваете, вы за нас решаете. Вы даже месяц у нас попросили, как просят у тех, перед кем отчитываются.

Он сцепил руки.

— Ваш дед был нам никто, — сказал Стельмах. — Он ходил, смотрел и записывал в книгу. Он с нами не разговаривал, кроме как по делу, и он ни разу ни перед кем не отчитывался. Он был вроде погоды.

— И?

— И мы к нему не ходили, — сказал Стельмах. — А к вам ходим.

Он посмотрел на Астахова.

— Так кто вы нам? — повторил он.

Астахов молчал долго.

Он думал о том, что за два года у него скопилось семь человек в этом городе, к которым он ездит и с которыми разговаривает по часу, и что ни один из них не проходит ни по одному делу, и что Шмелёв уже сказал ему в июле: нельзя быть двумя одновременно, а ты пытаешься.

— Я не знаю, — сказал он.

— Плохой ответ, — сказал Стельмах.

— Другого у меня нет, — сказал Астахов. — И я вам скажу, почему он плохой не только для вас. Потому что если я вам кто-то — значит, я вас собираю. А мне про это уже сказали.

— Кто?

— Тот, кто разговаривает с моей семьёй сто девяносто лет, — сказал Астахов.

В предбаннике стало очень тихо.

— Ага, — сказал Ефим Кузьмич. — Значит, вам предложили.

— Предложили.

— И вы не отказались.

— И не согласился, — сказал Астахов.

Слесарь по осмотру пути посмотрел на него долгим взглядом.

— Тогда вот вам мой совет, — сказал он. — Пока вы не решили, что вы им, — не решайте и что вы нам. Иначе выйдет, что вы нам одно, а им другое, и однажды это встретится.

Глава 50. Из ваших

Занятие в отделе Астахов провёл двадцать первого октября, и оно продолжалось час сорок вместо двух часов.

Он взял три дела: тюленевское по вокзалу, декабрьское по бане и сентябрьское по рынку. Он разобрал их по шагам: откуда пошла первая версия, что её опровергло, какая мелочь дала поворот, сколько времени ушло на тупики.

Он говорил про перекрёстную проверку описаний. Про то, что свидетели врут не со зла, а от усталости. Про то, что человека, который к чему-то долго идёт, всегда видно по бытовым следам: отпуск за свой счёт, проданное имущество, поездки не туда.

Он ни разу не солгал.

Он просто ни разу не сказал слова, которого нельзя было сказать.

Клименко сидел в первом ряду и делал пометки, а после занятия догнал его в коридоре.

— Хорошо, — сказал он. — Правда хорошо, я не ожидал. Про бытовые следы я в конспект записал.

— Спасибо.

— И у меня один вопрос, — сказал Клименко. — Он не по методике.

— Слушаю.

— Все три дела вы начали не с сообщения о происшествии, — сказал подполковник. — В первом — вы неделю ходили по вокзалу и нашли вещь, которую никто не искал. Во втором — вы уже знали, куда смотреть, до того как что-то произошло. В третьем — вы за трое суток вышли на палатку, про которую в материалах нет ни строчки о том, откуда она у вас взялась.

Астахов молчал.

— Я не следователь, я вас не допрашиваю, — сказал Клименко. — Я вам объясняю, что я это вижу. И что я это увижу ещё раз, и ещё, потому что я читаю внимательно.

— Понял.

— Не поняли. — Клименко чуть склонил голову. — Я не собираюсь вас ловить, Михаил Сергеевич. Я собираюсь вас использовать, и это, между прочим, гораздо хуже.

Пашка вшил девять пустых листов в первое воскресенье ноября.

Он делал это два вечера: сначала расшил корешок, потом подготовил тетрадь, потом сшивал заново льняной ниткой номер тридцать, суровой, в цвет старой.

Астахов сидел рядом и держал лампу.

— Не дёргай, — сказал Пашка. — Тут иглу надо вести ровно, а то потянет.

— Я не дёргаю.

— Ты дышишь так, будто дёргаешь.

Он затянул последний стежок, обрезал нитку, промазал корешок и прижал книгу двумя кирпичами через доску.

— Всё, — сказал он. — Сутки постоит и будет как было.

Утром они открыли на шестьдесят втором листе.

За пересмешником шли девять чистых страниц.

Пашка достал перо — настоящее, с чернильницей, купленное в художественном за четыреста рублей, — и посмотрел на брата.

— Пиши ты, — сказал он.

— Почему я?

— Потому что ключ у тебя первый, — сказал Пашка. — И потому что у меня почерк как у пьяного.

Астахов взял перо.

Он написал в верху первой чистой страницы, разборчиво, теми же словами, что придумал брат:

«Здесь было девять листов. Вырезаны и книга переплетена заново не позднее 1975 года. Кем и почему — неизвестно.

Установлено, что за 49 лет записей Е. К. Астахов не сослался на эти листы ни разу, хотя ссылался на другие 91 раз.

Записываем это, чтобы тот, кто откроет книгу после нас, знал: мы видели шов и не сделали вид.

М. С. Астахов, П. В. Астахов. Ноябрь».

Он поставил дату и отложил перо.

Пашка смотрел на страницу.

— Первая запись за тринадцать лет, — сказал он.

— За тринадцать?

— Дед последнюю сделал в двенадцатом, — сказал Пашка. — Я смотрел. После двенадцатого года в книге ничего.

Он закрыл чернильницу.

— Знаешь, что я подумал, брат? — сказал он. — Дед перестал писать в книгу, когда умер Кирилл Гнатюк.

Женщина в очках пришла двадцать девятого ноября, в субботу, в четверть шестого вечера.

Астахов был на Тополиной один: Пашка работал в вечернюю, снег шёл третий день, и в Слободе топили, и пахло дымом и мокрыми досками.

Он вышел за дровами для времянки и увидел её у калитки.

Она стояла спокойно, руки в карманах пальто. Светлое пальто, тёмный шарф, сумка через плечо. Очки.

Астахов остановился в