Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Слуга исчез так же тихо, как появился, и коридор вновь наполнился пустотой — глубокой, окончательной, будто здесь уже никогда никто не будет ни любить, ни ждать, ни спорить, ни жить.

И она пошла в свои покои — медленно, не оглядываясь, сохраняя прямую спину и тот особый, выученный с детства шаг, в котором не позволено было ни спешки, ни слабости. Пурпурная ткань платья тихо шуршала по камню, отражая свет лампад глухими отблесками, и только по этому звуку можно было понять, что она ещё здесь, что она не растворилась в тени, как всё остальное. Слуги расступались перед ней безмолвно, опуская глаза; никто не решался заговорить, никто не смел задержать взгляд. Анна шла, как идут царицы на фресках — гордо, неподвижно, словно внутри неё давно всё застыло. И всё же одиночество тянулось за ней, как холодный шлейф, липкий и неотвязный, наполняя коридоры тем самым пустым эхом, которое остаётся после захлопнувшейся двери.

А в другом конце терема Владимир остановился у окна. За мутным стеклом лежала ночь — глухая, беззвёздная, будто сама земля отвернулась от неба. Он медленно провёл ладонью по холодной поверхности, пальцы задержались, оставив бледный след, который тут же начал исчезать. Жест был бессмысленным, почти детским — словно он пытался удержать что-то, что ускользнуло задолго до этого мгновения, много лет назад, и никогда уже не вернётся. В груди поднялась тяжесть, знакомая, старая, не острая, а тупая, как застарелая рана, которая болит не от удара, а от погоды.

«Кира. Ты забрала меня с собой», — подумал он, и эта мысль не была ни упрёком, ни мольбой. Просто констатация. Как говорят о смерти, как говорят о зиме, которая пришла и осталась.

Где-то в стороне, осторожно, почти с извинением, появился слуга. Он замялся, не сразу решившись нарушить тишину, потом всё же поклонился и сказал вполголоса:

— Господин… пир скоро начнётся…

Владимир даже не обернулся.

— Без меня, — ответил он тихо, но так, что сомнений не оставалось.

— Но госпожа спросит… — слуга нервно сглотнул, переступил с ноги на ногу.

— Скажешь: князь — занят.

— А чем… — вырвалось у слуги прежде, чем он успел остановиться.

Владимир чуть усмехнулся, едва заметно, уголком рта — улыбка была безрадостной, почти прозрачной.

— Пока ещё — жизнью.

Слуга побледнел, поспешно опустил глаза, снова сглотнул и отступил, пятясь, словно боялся повернуться спиной. Его шаги быстро растворились в коридоре, и терем вновь остался один — без голосов, без движения, без смысла.

Тишина вернулась тяжёлая, давящая, как каменная плита. Она заполнила залы, лестницы, покои, легла на стены, впиталась в балки. Две тени жили в этом тереме — рядом, почти касаясь друг друга, но никогда не соприкасаясь по-настоящему. Каждая — в своём одиночестве, в своей пустоте.

И казалось, что сами стены знали правду лучше людей: любви здесь больше нет. Есть только память — о той, что сгорела в огне, не оставив даже пепла. И есть пустота, холодная и неизбежная, которая заняла престол вместо неё и больше уже никого не собиралась пускать внутрь.

Глава 109. Реликвия под рубахой

Тронный зал гудел, словно в животе огромного зверя: в тяжёлом, густом воздухе не смолкали шелест дорогих тканей, глухой шёпот, в котором угадывалось куда больше тревоги, чем слов, и скрип кожаных сапог по отполированному до глянца полу. Кружился ладан — не лёгким облаком, а вязкой, почти физически ощутимой пеленой, что заползала в горло, забивала нос, оставляла терпкий след на языке и в каждом слове, будто даже сама речь становилась густой, вялой, тяжёлой.

Бармы лежали на плечах, будто кованые обручи, сдавливали, резали плоть под рубахой. Крест — тяжёлый, золотой, с чуть стершимися гранями — бил о грудь при каждом движении, холод пробирался внутрь, будто напоминая: власть — это не только венец, но и ледяная хватка, которую нельзя согреть ни молитвой, ни вином. Трон под ним казался не скамьёй, а частью стены, выросшей из камня, вросшей в самую суть зала: крепкий дуб, резьба, почти невидимая от времени, и узор, который трудно было различить в тусклом свете.

Владимир сидел, не двигаясь, будто он и правда сросся с этим троном, стал частью холодного зала — той неподвижной, неуязвимой точкой, вокруг которой двигался весь остальной мир. Лицо его было сосредоточено и отрешено; ни тени эмоций, ни морщины, только тяжесть век и жёсткая линия губ. Слёва и справа, в полумраке, клубились бояре — их тени ползли по стенам, мерцали в отблесках лампад, кто-то перебирал чётки, кто-то грыз ноготь, кто-то смотрел прямо, но взгляд был скользким, ускользающим.

Ладан стелился всё гуще, скользил между рядами, обволакивал головы, заставлял людей нервно моргать и шмыгать носом, будто весь зал вот-вот утонет в этой пряной мгле. Перешёптывания сливались в сплошной низкий гул, от которого, казалось, дрожали даже колонны. Сквозняк пробегал по коврам, поднимал крошечные вихри пыли, шевелил края дорогих плащей.

Владимир сидел так долго и неподвижно, что сам стал похож на каменную глыбу, в которой застыли не только страхи, но и вся память о прошлом, о холоде, о том, что сгорело, о том, что нельзя вернуть. В этом молчании было столько силы и безнадёжности, что даже самые упрямые бояре не решались заговорить первыми — все ждали, когда князь сдвинет плечом, когда скажет хоть слово, когда оживёт хоть на миг. Но он всё сидел, как часть зала, как кусок вечного холода, и только в глубине его глаз дрожала такая же, вязкая, неподвижная тень, как этот ладан в тяжёлом воздухе.

— Господин, — воевода склонился ближе, осторожно, стараясь не привлекать лишнего внимания, — люди ждут. Надо встать.

Слова прозвучали как напоминание, но в тоне уже слышалась тревога — он чувствовал под кожей этот густой, стоячий воздух, этот нависший над всеми страх перед молчанием князя, перед тем, что не произнесено.

— Ждут, — Владимир повторил медленно, будто пробуя слово на вкус, перекатывая его внутри себя. Слово было тяжёлым, вязким, почти горьким. — Пусть ждут.

Воевода замялся, потерял уверенность, начал теребить кисть на поясе, будто не знал, уходить или говорить дальше.

— Но если… если вы сейчас не встанете, подумают…

— Пусть думают, — отрезал Владимир так резко, что у воеводы задёргался