Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

положил её к письму. Завтра в шесть на полосе — обычный рабочий день. Утром первого июля у нас по плану два вылета на дорогу Старый Оскол — Воронеж, по немецким колоннам. В первом вылете эскадрилья пойдёт впервые без Шумилова в строю с майского пополнения. На построении его место в шеренге сдвинется на одного, и Кулагин с Воробьёвым останутся вдвоём на этом фланге. Я постоял у стола ещё с минуту, потом вернулся на топчан.

Глава 9

«Воронежское направление»

Первого июля Воронеж в первый раз появился у нас в сводке.

Это была не утренняя сводка Совинформбюро, а дивизионная справка по обстановке, которую Кожуховский принёс ко мне в семь утра, перед первым вылетом. Справка была короткая — пять или шесть строк, отпечатанных через копирку — и в ней говорилось, что противник развивает наступление в полосе севернее и северо-восточнее Курска, что передовые части немцев приближаются к Воронежу, что наша задача — работать по их коммуникациям, чтобы замедлить подход свежих частей к городу. Воронеж в этой справке стоял как точка, к которой шла линия с запада, и эта линия шла быстро.

С первого по пятого июля мы выходили на работу два-три раза в день. Цели сдвинулись к северо-западу — теперь это были не просёлки у Касторного, а дороги, идущие к Воронежу со стороны Старого Оскола и Курска. Полк работал, без остановки. К пятому числу пробоины в матчасти у нас были у всех восьми машин, и Прокопенко с бригадой ремонтировали по две машины за ночь. Сон у Прокопенко в эти пять дней был, насколько я мог судить, не больше четырёх часов в сутки. На моём вопросе утром пятого, когда я подошёл к семёрке к четырём, он отёр ладонь о голенище и обронил: «сплю, когда машина без меня обходится; пока — обходится по час за вечер, столько и сплю». Я не уточнил.

Воронеж с воздуха был виден с третьего числа.

Третьего мы шли северо-западнее обычного, по линии Землянск — Семилуки, и слева, у горизонта, я увидел тёмное пятно с тонкими столбами дыма. Город горел не весь и не сильно, но горел с одного направления — с правого берега реки, с западной части. Это были, видимо, нефтебазы или склады. Издалека различить было трудно. Я отметил для себя место по карте — место это держалось.

С трёх тысяч Воронеж смотрелся не как город, а как тонкая ниточка реки с серым шлейфом по западному берегу. По дыму у складов я не разобрал, бомбили их немцы с воздуха или они горят от своих, по приказу на отход. С трёх тысяч различать «горит от чужой бомбы» и «горит от наших» было невозможно. Это была чужая работа, не моя — пехоты, разведки, тыла. Моя сегодня шла на просёлках к северо-западу от города.

Четвёртого, в воздухе во втором вылете, по эфиру пришла новость: Севастополь. Я в шлемофоне услышал короткое от ведущего Як-1 — «слышь, штурмовик, сегодня Севастополь сдали» — и ответил ему «слышу». Больше ничего по этой волне не сказали. Севастополь сдали третьего июля, но в полк новость пришла только четвёртого, через дивизионную связь, и в эту секунду я её услышал в воздухе, между двумя заходами на дорогу к Воронежу. Я её принял в эту секунду как принимают то, что давно ждали. Внутри тяжесть, которая лежала у меня в груди с двадцать шестого мая, не сдвинулась — она там просто переложилась с одного бока на другой. Севастополь падёт — я знал это с конца мая, и в моей памяти оно стояло с одной из дат, которые я не называл себе в кадре, но которые лежали ровным списком. Сегодня одна из этих дат закрылась, и закрытие я не комментировал ни про себя, ни вслух.

К концу первого захода у меня в крыле уже шла одна пробоина — от лёгкой зенитки, не задев тяги. Возвращались всеми семью; седьмой машины — Шумилова — у нас в строю с двадцать восьмого июня не было, и я с этим уже привык за неделю работать.

* * *

Пятого июля во втором вылете Морозова ранили. У меня в этом ранении была своя доля.

Утром пятого, в шесть пятьдесят, перед первым вылетом, я в землянке у штабной просматривал на карте линию Старый Оскол — Воронеж. По дивизионной сводке немцы по этой дороге к полудню должны были пустить свежую танковую часть. Я знал не дату и не имя. Я знал только дурной общий знак: под Воронежем в первой декаде июля у штурмовиков шло плотнее обычного. Этого знания было мало для приказа и слишком много для спокойствия.

На разводе в семь утра я перестроил звено: Морозов с Тихоновым привычно шли вторым звеном самостоятельной парой, а сегодня я поставил Морозова ведомым у меня, по правому крылу, а Захарова перевёл во второе звено к Тихонову. Захарову обронил кратко: «по сегодняшнему — местами с Морозовым». Захаров кивнул чуть и не уточнял. Морозову — так же: «по сегодняшнему — иди по моему правому». Морозов не уточнял.

Внутри я держал одну мысль: «у меня по правому крылу зенитка попадает реже; пусть Морозов сегодня идёт у меня». В этой мысли я был неправ.

Это было после обеда, в три тридцать. Мы шли на дорогу Старый Оскол — Воронеж, по которой по карте от штаба дивизии должна была идти свежая танковая часть. Часть, действительно, шла — мы увидели её с трёх тысяч, длинной серой полосой, тянущейся по плотной грунтовой дороге. С нами шла пара Як-1 — те же, что в прошлые дни.

Заход с юго-востока был стандартным. Я отпустил эрэсы с полутора тысяч, бомбы со второго захода. Над колонной поднялись три плотных столба дыма, потом ещё два. Зенитки начали работать на нас уже на эрэсовом заходе. На бомбовом — плотнее.

Морозов шёл по моему правому крылу — на месте, которое я ему сегодня отвёл утром. На выходе из атаки у него на крыле я увидел вспышку — короткую, не широкую, похожую на разрыв двадцатимиллиметровки рядом с фюзеляжем, не в нём. По воздуху перед его машиной короткой полосой прошёл дым — серый, не чёрный, без огня — и я понял, что осколок не дошёл до баков. Зенитка работала с земли частыми трёхснарядными очередями, и за нашей группой к выходу из зоны тянулись ещё две