Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

машины, у которых тоже в крыльях шли тонкие струи дыма. Прикрытие Як-1 в эту секунду было выше нас в стороне солнца, и зенитки наши были сегодня в основном поле деятельности, не истребители. Через две секунды по эфиру пришёл его голос:

— Семёрка, со мной всё в порядке, иду домой.

Голос у него был ровный, без напряжения, и я по этому ровному голосу понял, что напряжение он на эфир не пускает, а внутри оно у него есть.

— Принял. Идёшь самостоятельно?

— Иду самостоятельно. Не задело главное, осколок в плоскость и в кабину.

— В кабину куда конкретно?

— В правое предплечье. Кость цела. Терпимо, держу ручку левой пока.

— Принял. Группа, выход на восток. Морозов — впереди меня, домой.

Я пропустил его на сто метров вперёд и пошёл за ним. Тихонов справа от меня держал курс. Гладков с Бабенко — слева, чуть выше. Як-1 над нами разошлись веером и пошли прикрытием. С земли по нам ещё работали зенитки, но мы выходили из зоны.

Через двадцать четыре минуты мы сели на Анну. В пути Морозов шёл, без скачков по высоте, и я несколько раз обернулся в зеркало, проверяя, держится ли он. Держался. У него правая, в ремне, была заведена за плечо, а левой он работал ручкой и сектором газа — это была одна из тех схем управления, которой нас в школе не учили, но которую лётчики на войне осваивали в первый раз сами, и привычно — в свой собственный единственный раз. Морозов её освоил быстро; я через четверть полёта по его ровному курсу понял, что он сядет сам. Як-1 над нами проводили нас до Дона и ушли на Бутурлиновку — у них рейс на сегодня тоже заканчивался. Морозов сел вторым после меня — не первым, как иногда садились раненые по сигналу командира. Я ему по эфиру предлагал сесть первым, он отказался: «у меня нога левая работает, рука правая работает с одной точки, сяду на запасе по высоте, не торопись». Я не торопил.

Морозов выкатился до конца полосы, развернулся в углу, заглушил мотор. Когда я подъехал на семёрке к капониру и тоже заглушил, из его кабины уже стоял Захаров — он бросил свою машину Хрущу и пошёл к Морозову. Захаров был на правое крыло Морозова первым. Я успел вылезти, дойти и встать у переднего колеса, к ним подошёл Прокопенко, и через минуту нас у морозовской машины стояло пятеро: я, Захаров, Прокопенко, врач полка с санитарной сумкой, и сам Морозов в кабине, ещё в шлемофоне.

Морозов сидел. Правое предплечье у него висело на ремне, который он сам затянул в воздухе — простой ремень от шлемофонной сумки, перетянутый чуть выше локтя, как жгут. Под ремнём гимнастёрка была мокрая. Не насквозь, но мокрая — пятно тёмное, плотное, с расплывшимся краем.

— Не двигайся, — обронил врач полка снизу, поднимаясь по подножке.

— Не двигаюсь, — ответил Морозов ровно.

Врач залез на крыло, снял с Морозова шлемофон, посмотрел руку через прорез гимнастёрки. Поморщился. Что-то достал из сумки — бинт, пузырёк со спиртом, склянку с тампонами.

— Семёрку оставляем здесь до утра, — обронил он, не оборачиваясь. — Перевязка сейчас, дальше — в полевой госпиталь в Анне. Это через двенадцать километров, отвезу на санитарной полуторке.

— Долго? — обронил Морозов.

— Две недели, может, три. Кость цела. В мякоть. Достали бы здесь — заштопал бы, но нужно почистить и наложить швы по уму. На сухарь не пойдёт, чисто и быстро.

— Понял, доктор, как скажешь.

Врач затянул бинт поверх перевязочной части, помог Морозову вылезти из кабины. Морозов слез с крыла сам, без помощи, держась левой за поручни. На земле он постоял с минуту, тяжело дыша, потом обвёл нас глазами.

— Захаров, — обронил он негромко.

— Я, Морозов, я тут, — Захаров шагнул на полшага вперёд.

— Часы достань, я не могу.

Он показал левой рукой на правый карман гимнастёрки, который правой сейчас сам открыть не мог. Захаров понял раньше, чем я. Захаров шагнул ближе, расстегнул морозовский карман, достал тёмный латунный кружок с цепочкой — часы. Часы лежали у Морозова в гимнастёрке с весны, после того как он их в Кашине разобрал, починил и собрал. Захаров их взял в свою левую ладонь, не сразу сообразив, куда деть, потом сунул в свой правый нагрудный, аккуратно.

— У меня подержи, пока, — обронил Морозов. — В госпитале одной рукой не достану.

— Хорошо, — отозвался Захаров ровно. — Подержу.

Морозов больше ничего не сказал. Врач полка повёл его к санитарной полуторке, которая уже стояла у штабной с заведённым мотором. Через семь минут полуторка ушла в сторону посёлка Анна. У капонира остались я, Прокопенко, Захаров. На земле, между крылом и колесом, осталась тёмная полоса — её Морозов на сходе не заметил. Прокопенко на полосу смотрел молча, потом ушёл в мастерскую за тряпкой.

Кулагин стоял в нескольких шагах от нас, у дальнего края морозовского капонира. Он не подошёл к Морозову при перевязке — у Кулагина с пятого мая было правило: не лезть, когда работает врач или Прокопенко. Сейчас, когда полуторка уже ушла, Кулагин подошёл на полшага ближе. В правой руке у него снова был стебелёк полыни — короткий, видимо, сорванный сегодня по дороге к капониру. Он этот стебель не нюхал и не мял. Он его просто держал, как держат мелкую вещь, к которой не успел придумать, что с ней делать. Я его коротко увидел и так же коротко перевёл глаза. Кулагин остался ещё минуту у капонира, потом ушёл — не к землянке, а к стоянке моторов, где сейчас Прокопенко мыл полосу от тёмной полосы крови.

Захаров стоял у моего крыла, не уходя. Левой рукой он держал свой нагрудный карман — не нарочно, а так, как держат вещь, которую только что приняли на хранение. В звене у нас теперь на две-три недели одна пара меньше.

Я об этом тоже не сказал. У меня в груди в эту минуту шёл другой счёт. По стандартному строю Захаров был бы сегодня по моему правому крылу. По стандартному строю эта зенитная очередь прошла бы Захарову. Это было бы лежащим в природе случая. А моё было — лежащим в природе моего решения.

Я попытался сегодня утром угадать. Не угадал. Под моим распоряжением Морозов оказался там, где попала