Федор Годунов 1-6 - Иван Алексин

на берегу у основания холма «глухой» шестиметровый частокол с заострёнными толстыми брёвнами. И уже дальше на высоком холме, если, конечно, ты к нему прорвёшься, «рубленый город» (крепостная стена в основании которой широкие срубы доверху наполненные землёй с камнями).

С северной же стороны, единственно не имевшей водной преграды, осаждающим сначала было нужно взять посад, расположенный на соседнем холме и так же окружённый частоколом со рвом, и лишь затем, преодолев глубокий ров, вновь упереться в крепостные стены на вершине Красного холма, с их сторожевыми башнями и пушками.

В общем, быстро взять этакую крепость без серьёзной артиллерии, можно только забросав телами своих воинов, что Ходкевич себе позволить не может, а несколько 3-фунтовых пушек, что гетман притащил с собой, на роль осадных орудий никак не тянут.

Вскочив на коня, через Никольские ворота, въезжаю в город, спускаюсь с холма к суетящимся на склоне мастеровым. Потянувшиеся с окрестных деревень крестьяне вооружены были кое-как и в военном плане серьёзной силы не представляли. Поэтому наиболее боеспособных из них я отдал под командование Кузьмы (Кривонос был, пока, единственным воеводой, что появился вслед за мной в Болхове), который собрал под своей рукой около тысячи выживших стрелков. Вокруг старожилов и формировался новый отряд. Мушкетов у меня лишних нет, а вот простенькие пики сделать можно. Вот пусть и обучает. Остальных новоприбывших я отправил на строительство дополнительных укреплений. Пусть хоть так свой хлеб отрабатывают. И так с прокормом этакой оравы начали проблемы появляться.

Ещё до меня дошли вести о прибившихся со своими отрядами к Скопину-Шуйскому Тараске и Ефиме, о ранении попавших в плен Пожарском, Татищеве и Борисе Грязном, гибели Мизинца, Дмитрия Трубецкого, Татева, Шереметева и недолго побывшего в чине окольничего Тимофея Грязного. Такая вон печальная арифметика по результатам сражения получилась.

Ефима перехватываю на въезде в город. Рядом с десяток рейтар и, я мысленно кривлюсь, поминая чёрта, Захарий Ляпунов!

— Государь.

Соскочив с коня, поднимаю с колен Ефима, обнимаю, похлопывая по спине.

— Рад, что живой.

— Да что мне сделается, Фёдор Борисович, — сконфуженно затоптался воевода, не ожидавший такой чести. — Кони у нас резвые. Как Дмитрий Михайлович повелел уходить, мы и утекли. Там, правда, черкасы вслед погнались. Очень уж их Тараско со своими кирасирами шибко обидел. Так мы их, версты через три развернувшись, в сабли встретили. А потом уже на Юг, навстречу князю Михаилу пошли.

— Выходит, уже была битва? — моё сердце сжалось в радостном предчувствии. Просто не отпустил бы Скопин-Шуйский рейтарский полк до сражения. А на беглеца после поражения Ефим со своими рейтарами не походил. — Разгромили Ходкевича?

— Не то чтобы разгромили, царь-батюшка, — замялся воевода. — Два дня бились да наскоки его конницы отбивали. А потом гетман со своего лагеря снялся и обратно в сторону Брянска ушёл. Князь Михаил Васильевич следом пошёл, а мне разрешил к тебе, государь, в Болхов уйти. И вот Захария Петровича с сеунчем (послание с известием о победе) к тебе послал.

Нехотя оборачиваюсь к Ляпунову, кивком головы, поднимаю с колен. Из братьев Ляпуновых я больше всего не любил именно Захария: и сам Захарий славился шебутным, неуживчивым характером, и осадочек после нашей прошлой встречи под Коломной остался. Но сейчас, после поражения от Ходкевича, мне помощь рязанских полков была нужна как никогда. А потому, и свою антипатию на время усмирить можно, и брата рязанского воеводы радушно принять.

— Здрав будь, государь, — с поклоном протянул он два свитка. — Послание тебе привёз, царь-батюшка, от князя Скопина-Шуйского и брата моего воеводы рязанского Прокопки Ляпунова.

— И ты будь здрав, Захарий, — кивнул я Никифору. Тот выступил вперёд, забирая свитки. — Знаю о том, что вы с братом Прокопием князю Михаилу изрядно супротив татарвы помогли. За то обоих золотым жалую.

— Благодарствую, государь, — вновь падает на колени Ляпунов. — Мы отслужим.

Отслужите, куда вы денетесь. Вот от поляков отобьёмся и я вас воеводами в Воронеж и Белгород пошлю; к так ненавидимым вами татарам поближе, а от Переяславля-Рязанского — подальше. Глядишь, и для дела польза, и мне спокойнее.

— Ладно — махнул я рукой. — поехали в Кремль. В честь первой победы над ляхами можно и попировать.

По дороге вновь подозвал к себе Ефима.

— Как князь Михаил? Шибко по жене убивается?

— По виду не скажешь, — пожал плечами воевода. — Но думаю, да.

— Дела.

Весточку о неудачной попытке переворота мне привёз всё от же Матвейка, по-видимому, ставший персональным гонцом ко мне от Грязного. Сам государев слуга узнал о готовящемся перевороте от князя Куракина, для виду согласившегося поддержать заговорщиков, но сохранившим верность мне. Вот только времени у моих воевод осталось совсем мало. И если в Кремле ворвавшимся туда боярским холопам и примкнувшим к восстанию полторы сотни стрельцов, устроили тёплую встречу, то отправить помощь на подворье Скопина-Шуйского, Грязной уже не успел.

И ладно бы заговорщики просто уволокли с собой Марию Шуйскую с сыном. Не сильно им это помогло. Еле ноги потом из Москвы унесли. Но они ещё зачем-то княгиню Александру убили.

По мне, так глупость несусветная. Мстиславский с Воротынским заклятого врага таким образом себе заполучить умудрились. Да и того же, Бельского, схваченного в Кремле на самосуд Скопину придётся отдать. Глупость, говорю же. Видимо, либо не признали её в потёмках, либо сгоряча кто-то застрелил.

Ладно, посмотрим, как оно дальше повернётся. Особенно, если учесть, что по слухам, бояре с бывшей царицей и новоявленным царевичем в Смоленск сбежали. Сильно мотивированный воевода у меня теперь есть, а я теперь со стороны на это безобразие посмотрю. К руководству армией лезть не буду.

Глава 12

19 мая 1609 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

Москва бурлила, взбудораженная тревожным известием.

Царь! Царь возвращается! Да не просто так, а с поспешанием. Шибко гневен, сказывают, что москвичи опять супротив него бунтовать взялись.

«Очевидцы», косясь по сторонам, шёпотом рассказывали о сотнях казнённых в Туле и Серпухове, о публичном обещании государя покарать москвичей, как в своё время Иван Грозный Новгород покарал, о намерении разгневанного царя перенести столицы в Кострому. Кто-то особо «глазастый» у царских стремянных даже притороченные к сёдлам собачьи головы разглядел, даром, что я на тот момент ещё в верстах тридцати от Москвы находился!

В общем, большой радости от моего приезда москвичи не испытывали, гадая, чем обернётся для города провалившаяся попытка переворота: казнями, дознанием, репрессиями? Но страхи страхами, а внешне всё выглядело вполне благолепно: торжественный «комитет по встрече» во главе с патриархом Иаковом у ворот, раболепные