Федор Годунов 1-6 - Иван Алексин

Рубцом Мосальским Путивль Гришке Отрепьеву сдал, что послужило коренным переломом в войне и привело к торжеству самозванца. Да и в Москву он вместе с другими убийцами приехал, и хотя непосредственного участия в убийстве моей матушки не принимал, но Ивашку Богданова для этого дела именно он привлёк. Деятельный, в общем, товарищ, за что и в чести был у обоих самозванцев. Вот только под конец оплошал, сбежав, когда я к Туле с войском подходил, не в Калугу, как Просовецкий, а в Касимов. Хотя, вроде они и в разные стороны разбежались, а сейчас рядом стоят, вместе с воровским боярином Иваном Заруцким.

Ну, и ещё трое стоящих на эшафоте, были приговорены к смерти за недавнюю попытку переворота. И здесь главной фигурой без сомнения был Богдан Бельский. Очень уж памятной была его попытка меня до прихода убийц в Кремле придержать. Да и потом, где только можно, напакостить норовил. Он оказывается, как сам вчера во время нашей беседы признался, так и не смог моему отцу простить, что тот его после смерти Ивана Грозного от большой власти отодвинул. А потом и на меня свою ненависть перенёс.

Вторым был князь Семён Звенигородский. Один из тех, кто вслед за более родовитыми боярами успел к сроку перебежать из Тушино в Москву и был прощён. Вот только этой милости князь Семён не оценил, обидевшись, что я отнял у него дарованные Вором вотчину и боярский чин, вернув в московские дворяне. Ну, ничего. На обиженных воду во… головы рубят. Пусть без неё и дальше обижается!

Третий из заговорщиков был тоже обижен, но не тем, что что-то отняли, а тем, что мало дали! Юрия Левшина, стрелецкого десятника, открывшего мне прошлой осенью Сретенские ворота в Москву, я произвёл в сотники, щедро наделив деньгами и сукном. Как выяснилось позже, не угодил. Честолюбивый стрелец как минимум в стрелецкие головы метил, и то, что по худородству ему в прежние времена и сотником стать не светило, Юркину обиду совсем не уменьшило. Вот и решил сотник предать ещё раз, переметнувшись к моим врагам. Вот только в этот раз прогадал.

— Ни к чему это, Петя, — остановил я порыв ногайца и махнул рукой дьяку. Тот, встав перед осуждёнными, начал читать приговор, подробно перечисляя проступки каждого. — Для пойманных воров у меня палач есть. То его работа. Ты лучше передай хану, чтобы в набег собирался. Сигизмунд всех воинов, что только смог собрать, с собой в поход забрал. А о том, что Польша с Литвой без защиты остались, не подумал. Вот вы с Ураз-Мухаммедом и напомните королю, что врываясь в чужой дом, о своём не нужно забывать.

— Будет сделано, мой царь! — расплылся в улыбке Урусов, хищно оскалив зубы.

Я отвернулся, скрывая накатившее раздражение. Радостно ему! Уже предвкушает, как вволю грабить и убивать сможет, а мне то его веселье тяжким камнем на сердце ляжет. Вот только по другому нельзя. Не ведутся войны в белых перчатках. И тот, кто во время войны жалеет чужой народ, не жалеет свой. Известие о разорении имений и застенков (поселение мелкой шляхты) сильно поубавит пыл приставшей к Сигизмунду шляхты, заставит задуматься о возвращении домой. Да и экономическому благополучию Речи Посполитой, разорение её земель, точно не поспособствует.

— В окрестности Быхова загляните, — зло посоветовал Василий Грязной. — Там земли богатые.

Ага, а ещё там много земель, что Ходкевичу принадлежат. Не может простить боярин гетману гибель единственного сына и плен внука. Ну, ничего, не удастся отбить, так выкуплю. Зато с Подопригорой обошлось; и на Брянск Ходкевич так внимания и не обратил, двинувшись обратно к Калуге, и сам Яким, по донесению Валуева, на поправку пошёл.

Дьяк, наконец, закончил, сноровисто свернув свиток в трубочку. Народ возбуждённо загудел, предвкушая начало жуткого зрелища, сдвинулся чуть ближе к эшафоту. Кат (палач) с подручными затоптались у плахи, поглядывая в сторону приговорённых.

— Начинайте, — коротко бросил я дьяку и тронул коня.

Хоть я и обтесался за эти годы, привыкнув к крови и страданиям, но никакого удовольствия от созерцания пыток и казней, по-прежнему не получаю. И пусть, стоящим на эшафоте людям всего лишь отрубят голову, а не посадят на кол или четвертуют, как советовал мне Грязной, зрелище, на мой взгляд, всё равно малоэстетичное.

Так что я это время гораздо лучше потрачу: город нужно к осаде готовить, полки с пушками в помощь князю Михаилу собрать, боярскую Думу, опять же, пользуясь предоставившейся возможностью, окончательно под себя прогнуть.

* * *

Запорожские казаки выбирали кошевого атамана. Собравшиеся на Раду сечевики спорили, надрывая глотки, угрожающе ревели, схатаясь за эфесы сабель, сквернословили, потрясая кулаками. Каждый был готов до хрипоты отстаивать своего кандидата, каждый считал, чо именно он лучше всех знает, кого следует выбрать в атаманы вместо погибшего в Крыму Сагайдачного.

— Бородавку в кошевые! Бородавку! Добрый казак!

— Да чтоб тебя черти забрали с твоим Бородавкой! Зачем он нам⁈ Пусть Порохня булаву берёт. Это он на Крым идти предложил.

— Правильно! Порохню в кошевые! Он наказным атаманом был и с добычей на Сечь привёл.

— Не нужен нам Порохня. Он, собачий сын, весь свой курень в Крыму потерял. До сих пор наши товарищи на галерах вёслами машут! Тискиневича в кошевые.

— Так, то когда было⁈ Он из басурманской неволе сам вырвался, галеру захватив. И после в Московии добре воевал и с большим прибытком вернулся. А ты последнюю свиту (сермяжный кафтан) в шинке пропил. Кабы не поход, уже на цепи у пушки бы сидел!

Дошло до драки. Разгорячённые сечевики шустро заработали кулаками, сбившись в курени, сцепились в яростной схватке, мутузя друг друга и продолжая горланить имя своего кандидата.

— Порохню в кошевые! Тискиневича! Бородавку в атаманы!

Впрочем, сторонников бывшего царского воеводы было значительно больше. Противников довольно быстро задавили, выдавив из круга, крики в пользу Порохни слились в монолитный рёв.

Данила тяжело вздохнул, сдерживая рвущееся наружу раздражение. Иного он и не ожидал. Слишком популярным он стал на Сечи после похода на крымское ханство, слишком многие увидели в нём удачливого атамана.

Татар они застали врасплох. Беспрепятственно высадившись на берегу Каламитского залива, запорожцы, забрав с чаек пушки, особо даже не спеша, двинулись в сторону крымской столицы. И хоть бы кто-то попытался их остановить! Лишь к концу третьего дня, когда сечевики появились под стенами Бахчи-Сарая, опомнившийся Селямет I Герай попытался дать им отпор. Но личная гвардия хана была малочисленна, а посаженные на коней старики и безусые юнцы оказались плохой заменой отрядам,