Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

Письмо Тани лежало на тумбочке, у лампы. Конверт у него был обычный, тонкий, с двумя почтовыми штампами. Я его сегодня к вечеру не открыл — у меня был длинный день, и я подумал, что открою его утром, после первого вылета. Завтра — двадцать второе. По плану на завтра — два вылета, утром и после обеда. Письмо открою к десяти утра, между ними.

Я погасил лампу, не торопясь засыпать. В землянке к ночи шёл прохладный августовский ветер с Дона. У Ярошенко за стенкой шёл обычный мерный стук — сегодня по гайке Морозова. У дальнего конца аэродрома собака залаяла два раза и стихла. По моему правому нагрудному лежали кисет Павлюченко, тетрадка Резникова, три письма Веры, последнее Танино — теперь от двадцать пятого июля. Завтра прибавится утренняя Танина связка, которую я открою после первого вылета. По эту связку у меня ничего конкретного не лежало — я её ждал как обычное письмо из дома, как ждал в Кашине, в Анне, в Калаче. С августа мы перебазировались дважды, и каждое перебазирование почта догоняла с задержкой в две недели. Это была обычная нормальная задержка для полевой почты в августе сорок второго года, в полосе перебазирований и наступления противника. По дивизионным сводкам почта из тыла приходила к нам в среднем за двенадцать-восемнадцать суток. Из Подлесного через Москву и Воронеж — по той же шкале. Если Таня написала к шестому-восьмому августа, то к двадцать первому письмо должно дойти. По конверту, который сегодня лежал у меня на тумбочке, это было обычное письмо двадцать восьмого-двадцать девятого сорта, в тонкой бумаге, на которой Таня писала чернилами с двух сторон. Я конверта в руки сегодня брал один раз — утром перед построением, когда полевой почтальон принёс его в землянку. По весу конверта я разобрал, что письмо короткое — на одну страницу, не на две. По двум страницам Таня писала редко, привычно когда у неё в селе случалось что-нибудь дополнительное к привычному ходу.

Я лежал на топчане с раскрытыми глазами ещё минут пятнадцать. По потолку землянки от слабой щели у двери шёл тонкий косой отблеск — это в небе над аэродромом стояла луна на ущербе, не молодая и не полная, по форме разогнутого серпа. По этому отблеску я знал, что ночь будет ясной, и завтра с утра по площадке у Сиротинской и у Перекопской погода даст видимость. По распорядку на завтра у нас два вылета: первый — к шести сорока, по той же тыловой линии, второй — после обеда, к четырнадцати, по запасной цели у Клетской, если она к утру не отменится по обстановке. Между ними — у меня обед в землянке, рабочая тетрадка, письмо Тани, и, если успею, короткая записка Тане в ответ. К десяти утра я конверт открою. По привычке, выработанной за лето, я письма из дома читал не на людях, а у себя в землянке, у окна, при дневном свете. Сегодня окна у меня в землянке не было — землянка была заглублённая, с дверью и узким наддверным просветом, — и письмо я завтра буду читать у двери, в косой полосе утреннего света, которая в десять часов в августе ложится у меня на стол с восточной стороны.

Глава 20

«Письмо»

Письмо Тани лежало у меня на тумбочке всю ночь, у лампы, рядом со шлемофоном.

Я его вчера, двадцать первого утром, перед построением, не открыл — день был с разводом по приказу о капитанском, с разговором Трофимова про замкомандира полка, с обедом наедине с собой. Письмо я отложил на сегодня к десяти утра, между первым и вторым вылетами. К сегодняшнему утру конверт лежал в том же положении, в каком я его положил вчера у лампы, — лицевой стороной кверху, с двумя почтовыми штампами поверх друг друга, с Таниным почерком на адресной строке. Бумага у конверта была тонкая, лёгкая. По весу я ещё накануне определил: внутри один лист, не два.

Двадцать второго августа в шесть сорок восемь восьмёрка эскадрильи поднялась с полосы.

Цель утром — тыловые узлы у Перекопской по той же линии, что и накануне. Боя в воздухе не было, зенитки у Перекопской работали средние, по машине Гладкова прошла одна осколочная пробоина в стабилизатор без задева тяг. У моей семёрки сегодня пробоин не было. У Морозова — одна в фюзеляж. У Шестакова — одна в крыло. К девяти двадцати все восемь машин сели на калачинскую полосу. Михаил у меня в задней кабине четыре раза за полёт обронил «чисто», и сегодня в этих четырёх «чисто» голос у него был ровный, без напряжения, как и накануне.

Я вылез из кабины, отдал шлемофон Прокопенко, прошёл по полосе к своей землянке. Было четверть десятого.

Я сел к столу. На столе у меня всё так же лежали шесть плоских предметов — рабочая тетрадка, папка Кулагина, письмо Морозова из госпиталя, книжка Толстого Шумилова, сводный список стрелков-радистов с моей подписью, огрызок химического карандаша Прокопенко. К этим шести добавлялось сегодня одно — тонкий конверт с Таниным почерком на лицевой стороне. По косой полосе утреннего света, которая в десять часов в августе ложилась у меня на стол с восточной стороны от двери, я конверт развернул и распечатал ногтем.

Внутри лежал один лист, исписанный с двух сторон. Бумага была тонкая, чуть рыхлая, с прозрачной просветной полосой по краю. Чернила — фиолетово-чёрные, тот же оттенок, которым Таня писала с весны. Я положил лист на стол, разгладил ладонью по сгибу.

'Здравствуй, Лёша. Я пишу тебе это письмо девятого августа, утром, после похорон.

Мама умерла восьмого августа в час ночи. Она лежала с пятого числа, не вставала. Доктор Громов сказал, что обострилась язва на старом фоне, что желудок не держит, что внутри у неё накопилось. Я к доктору ходила два раза, он приходил к нам в дом ещё дважды. К концу седьмого она перестала есть совсем, и только просила пить. К ночи на восьмое она стала тихая, потом задышала редко, потом не задышала. Я была с ней в это время, и отец был. Отец её держал за руку до утра, я топила печь, чтобы было тепло, потому что ночь была холодная для августа.

Похоронили её девятого днём, на старом погосте за околицей, рядом с дедом Лёней и тётей Дуней. Народу было немного, по нынешним временам.