"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 - Алексей Аржанов

— Спасибо, Иван Сергеевич, — Таня ответила ровно.

— Если что — я в селе ещё неделю. Потом — снова в район, — он по короткой паузе добавил: — Заходи.

— Спасибо, — она кивнула одним коротким движением.

Он отошёл к стене, к Громовой. Они стояли рядом.

К полудню вышли. Отец и дядя Ваня взяли гроб за переднее ребро, председатель Афанасий Семёнович и Громов — за заднее. Подняли. Понесли через сени, через двор, к улице. На улице у ворот стояла телега, запряжённая в Громовскую кобылу. Гроб поставили на телегу. Таня шла за телегой, рядом с тётей Машей. За ними — отец, по правую сторону телеги, держался за переднее ребро. Слева — председатель. Сзади — Громов-старший, мать Кости, Тихоновна и Прасковья, доктор. Дядя Ваня сел на козлы, тронул кобылу. Пошли.

Дорога до старого погоста была километра полтора. По августовской пыли, по серой дороге между двух жнивий. Хлеб в этом году в Подлесном был неровный — у Громовых хороший, у Тани средний, у соседей плохой. По этим жнивиям шёл августовский ветер, тёплый, с привкусом пыли и сухой полыни. Таня шла молча. У неё в голове сегодня шла одна короткая полоса: «надо донести». Не «прощай», не «мама», не «как же так». «Надо донести.» По этой полосе она дошла до погоста ровно.

По дороге она один раз оглянулась на отца. Он шёл по правую сторону телеги, держался за переднее ребро гроба ладонью с пыльным платком, и смотрел в землю себе под сапоги, не поднимая лица. По его шагу Таня разобрала, что он идёт не как обычно — не как ходит в кузню по утрам, ровным длинным шагом, а коротким, аршинным, какой у него бывал по зимам, когда снег был глубокий и каждый шаг требовал усилия. Сегодня снега не было, дорога была пыльная и ровная, но шаг у отца шёл по той же зимней мерке. Таня по этому шагу про отца сегодня поняла больше, чем по всему остальному, что у неё за день было перед глазами. Она к нему не подошла. Отец нёс гроб, и его сейчас держала эта работа. Если бы Таня к нему подошла, работа бы остановилась, и отец бы упал. Этого ей было нельзя допустить — ни для него, ни для матери, которую сейчас несли. Она шла рядом с тётей Машей, держала её за руку у локтя, и в эту руку тёти Маши у неё за весь день один раз ушёл короткий толчок изнутри — не плач, а сухое движение в груди. Тётя Маша его приняла, не оглянувшись, и руку у локтя не отняла.

Погост стоял у излучины овражного склона, за околицей. У ворот была покосившаяся кованая решётка — её ставили ещё до семнадцатого, при Митрофанах. Решётка ржавая, но стояла. На погосте — старые кресты, новые холмики без крестов, две каменные плиты у дальней стены — там лежали мать Митрофана и его жена, ещё с восемнадцатого века. Маму несли к новому участку, у правого края, рядом с дедом Лёней (умер в тридцать восьмом) и тётей Дуней (умерла в тридцать девятом). Яма была вырыта Афанасием Семёновичем и Громовым с утра. Лопаты лежали у бровки.

Опустили гроб на двух полотенцах. Тётя Маша и Таня бросили по горсти земли. За ними — отец. У отца ладонь была пыльная, и пыль на ладони стояла, не сыпалась. Он бросил землю, отступил на шаг. Потом — председатель, Громовы, доктор, две женщины. Дядя Ваня взял лопату.

Засыпали минут десять. Дядя Ваня и Громов работали, не торопясь. К концу холмик стоял неровным, и Афанасий Семёнович лопатой подровнял края. Креста сегодня не ставили — крест должен был сделать плотник к концу недели. Поставили временный, из двух струганных дощечек, связанных лыком. На дощечке Афанасий Семёнович химическим карандашом написал: «Соколова Мария Дмитриевна. 1900–1942.»

Постояли у могилы минут пять. Дядя Ваня сказал две фразы:

— Хорошая была. Прости нас, Мария.

И всё. Больше никто ничего не говорил. Тётя Маша всё это время держала Таню за руку. У отца в правой руке был тот же пыльный платок, который он держал с дома, и платок этот за час похода и за час похорон стал ещё пыльнее. Он его в карман не убирал.

Пошли назад. На обратном пути Тихоновна и Прасковья отделились у развилки и пошли к своей деревне. Доктор отделился у дома Громовых. Председатель Афанасий Семёнович — у конторы. К дому подошли пятеро: отец, дядя Ваня, тётя Маша, Громов-старший, мать Кости. Таня — шестая.

Поминки сделали скромные. Тётя Маша достала из мешочка свой полотняный кисет, развернула — там было полкаравая чёрного хлеба, кусок масла в фольге и пять варёных картофелин. На столе у Тани был чёрный хлеб, две картошины, кружка кваса. Тётя Маша свой каравай поделила на всех, картошку добавили к нашей, масла положили по кусочку каждому. Водки не было — отец сказал ещё с вечера, что водку не ставить.

Сидели минут сорок. Дядя Ваня молчал, тётя Маша молчала, отец молчал, Громов-старший молчал, мать Кости иногда обращалась к Тане с короткими бытовыми вопросами — «холодно у вас в горнице ночью или нет?», «как с молоком на лето?». Таня отвечала коротко. К концу поминок отец встал, налил себе кружку воды, выпил, поставил кружку и пошёл во двор. Дядя Ваня встал за ним. Они вышли вдвоём.

Через десять минут дядя Ваня вернулся.

— Петя в кузню пошёл, — сказал он тёте Маше. — Я ему сказал, чтоб не ходил, а он пошёл. Я его не держал.

— Пусть идёт, — тётя Маша обронила негромко.

— Что в кузне сегодня делать? — мать Кости спросила, не глядя на тётю Машу.

— Что-нибудь найдёт. У него там полтора месяца работы лежит. Подкову Громовскому надо, у Афанасия Семёновича — ось у телеги.

Тётя Маша поднялась, оглядела стол. У неё на лице за весь день одна и та же ровная складка у рта стояла, ни разу не подвинувшись.

— Танюша, я у тебя сегодня ночую. Завтра уйду к Маше Громовой, потом к себе.

— Хорошо, тётя Маша, — Таня кивнула, не отрывая взгляда от стола.

— Письмо брату напишешь? — тётя Маша задала вопрос, без подталкивания.

— Напишу. Сегодня вечером, после того как уберём посуду.

— Перо есть? — тётя Маша оглянулась на стол у окна.

— Есть.